Маньчжурский гамбит. Книга шестая. - Павел Барчук

закрывают на время, а потом забывают.

Я присмотрелся. Действительно, брёвна стояли криво, одно из них сползло и держалось на честном слове.

Француз повернул голову, скептически оглядел меня, а потом уточнил:

— Князь, сомневаюсь, что ты сможешь их свалить. Створки наружу открываются. Значит, упрёшься в них и будешь толкаться, покуда тебя не догонят.

— Я их открывать не буду. Сверху перемахну.

Гастон снова уставился на ворота, прикидывая, насколько реально моё самоуверенное заявление.

— Возможно, — согласился он наконец. — Забор голый, за него не зацепишься. А ворота другое дело. Там поперечины, подкосы. Как лестница.

— Вот именно.

На самом деле такой уж уверенности у меня не было. Забор ни хрена не маленький. Как и говорил Чжао, в полтора человеческих роста. Спасает одно — большое количество снега с внешней стороны. Главное залезть и перевалиться через ворота. Не самый приятный аттракцион, но, как говорил герой одного старого фильма, жить захочешь — не так раскорячишься.

В любом случае благодаря снегу руки и ноги останутся целыми, даже если прыгать с такой высоты. Да и нет других вариантов.

Я посмотрел левее. Там находилось то, что оптимально подходило для наших целей.

В шагах сорока от эстакады торчала будка. Маленькая, с одним окошком. Крыша просела, дверь висит на петле, стекла в окне давно нет. Судя по всему, здесь когда-то сидел стрелочник.

Рядом с будкой громоздились штабеля. Несколько штук, наваленных под погрузку да так и брошенных. Шпалы почернели, смёрзлись в единый монолит и наполовину ушли в сугробы. Между двумя ближними оставался проход, а за ними — ровная площадка.

— Пролётку туда, — сказал Гастон, проследив за моим взглядом. — Заведём между штабелями. Даже если кому придёт в голову прогуляться вдоль забора, лошадь не увидит.

— Кстати, насчёт прогуляться… — Я вспомнил разговор с Корфом. — Барон говорил, японцы могут обходить территорию по периметру. Не факт, но вероятность велика.

Танкист покрутил головой, разглядывая забор, ворота, территорию возле будки и штабелей.

— Ничего страшного, — вынес лягушатник вердикт. — Если обход идёт вдоль забора, а не в поле гуляют, не увидят.

— Сам где сядешь?

— В будке. — Гастон кивнул на покосившуюся хибару. — Окно смотрит прямо на узкоколейку. Увижу тебя сразу же.

Мы ещё минут пятнадцать изучали все детали местности, обсуждали различные варианты, но в итоге остановились всё же на первом. Сползли с насыпи и резво рванули обратно к пролётке.

Ерёма ждал нас там же, где его и оставили. Прыгал вокруг Маруси, синий и конкретно замёрзший. Мы отсутствовали в общей сложности больше часа.

— Нашли чего искали, ваше сиятельство?

— Нашли, Ерёма. Отменное место. Дешёвое.

Возница посмотрел на меня так, будто хотел сказать всё, что думает о людях, покупающих склады посреди снежной пустыни. Но, разумеется, промолчал. Так-то перед ним князь.

Обратно ехали быстро.

Гастон всю дорогу молчал, глядел в сторону и что-то прикидывал про себя. Я его не трогал. Француз явно анализировал всю ситуацию в целом и свою задачу на завтра в частности.

На лесопилку вкатились в четвёртом часу, когда уже сгустились сумерки. Никак не могу привыкнуть, что в Маньчжурии так рано и так быстро темнеет.

Во дворе меня ждал Селиванов. И сани. И лошадь, которую по-хорошему пора похоронить из соображений гуманности.

Сани были хороши. В том смысле, в каком я просил.

Розвальни. Серые, разбитые, с облезлым передком и подпалиной на боку. Один полоз явно чинили, причём давно и коряво. Ни резьбы, ни краски, ничего, за что зацепится глаз.

Кобыла от саней не отставала. Немолодая, лохматая, с провисшей спиной и совершенно равнодушной мордой, она стояла, опустив голову. Что-то жевала. Судя по весьма почтенному возрасту — свои собственные выпавшие зубы.

— Вот, — трагически сообщил Селиванов и сделал широкий жест рукой, указывая на свою покупку. — Приобрёл. Всё как вы велели.

— Молодец, — похвалил я Петра.

— Ваше сиятельство, честное слово, торговался как мог, — с болью в голосе произнёс управляющий. — Прохоров, паразит, сначала двенадцать даянов просил, представляете? Двенадцать! Я его до восьми довёл. За вот это. — Он ткнул пальцем в лошадь. — За восемь даянов, ваше сиятельство. Мне до конца жизни стыдно будет.

— Как зовут?

— Кого? — удивился Пётр и даже оглянулся назад, пытаясь понять, о ком идёт речь.

— Кобылу.

— Так… — Селиванов растерялся. — Не спросил я. Не подумал даже.

Лошадь повернула голову, посмотрела на меня и вздохнула так тяжело, будто хотела сказать — какое имя, окстись, князь. Похороните по-православному уже и отстаньте.

— Ладно. Ерёма! — позвал я возницу. — Иди сюда. Будешь нынче самого князя учить санями управлять.

Дальше начался форменный цирк с конями. Вернее, с одной кобылой. Причём вполне буквально.

Еремей усадил меня на облучок, сунул в руки вожжи и минут пять объяснял вещи, которые для него совершенно очевидны, а для меня звучали как китайская грамота. Как держать. Как тянуть. Как не тянуть. Куда смотреть.

Головой я уловил смысл с третьего раза, а вот руки категорически отказывались познавать науку.

Первый круг по двору вышел приличным. Кобыла шла сама, а я сидел и делал умное лицо. На втором круге стало ясно, что развернуться у нас особо не получится. Двор забит по самое не могу. Штабеля с досками, поленницы, короба с навозом за баней, вагон в тупике.

Плюс излишнее количество любопытных.

Народ, услышав, что Еремей учит князя с санями управляться, начал активно подтягиваться на улицу. Кто из барака, кто от котельной, все с крайне серьёзными лицами и с делом, которое непременно требовало пройти именно здесь и именно сейчас. Ну да. Такое представление пропустить нельзя.

— Ерёма, — велел я. — За ворота поедем.

Возница обрадовался. Ему, похоже, тоже не улыбалось объяснять князю азы при двух десятках зрителей.

Караульные открыли створки, и мы выкатились на дорогу.

Вот тут стало легче. Ни штабелей, ни зевак, ровное укатанное полотно и снежное поле по обе стороны. Хочешь — поворачивай, хочешь — заваливайся в сугроб, никто не увидит.

Собственно говоря, в сугроб я и завалился. Достаточно скоро.

Точнее, кобыла повернула, а сани не повернули. Вернее, повернули, но с опозданием и целиком, вместе с задом, который вынесло куда-то в целину. Приложило несильно, зато с чувством.

— Ваше сиятельство! — заголосил Ерёма. — Вы вожжи-то не дёргайте! Вы тяните, а не дёргайте! Они ж не верёвка!

—