Владетель - Тим Волков
— Девки сами пришли, — сказал он глухо. — Я их не крал. А Короста… Короста — наймит. Я его не за убийство нанимал, за другое. Что он там учудил — без меня.
— Ты за всё в ответе, — сказал я. — Ты — старший.
— Старший, — горько усмехнулся Дьяков. — Старший, который ничего не может. Который смотрит, как его станицу разоряют, как мужики из губернии приезжают и лучшие земли забирают. А ему, казаку, — жалкие клочки, где и лошадь не развернётся.
Он помолчал, потом заговорил снова — тихо, почти шёпотом.
— Ты не знаешь, Громов, каково это. Когда твою землю отдают торгашам. Когда ты должен кланяться каждому чиновнику, каждому писарю, чтобы тебе оставили кусок, на котором твои предки жили. Когда твоя станица смеётся за спиной: «Есаул наш испугался, купца боится».
Он посмотрел на меня. В глазах его горел огонь.
— А на том берегу, — он кивнул в сторону окна, — китайцы. Хунхузы. Они тоже ждут. Только и смотрят, когда мы ослабеем. Чтобы прийти и забрать всё. И что останется? Ничего. Пустое место. И никто не вспомнит, что здесь, на этом месте, казаки стояли. Сто лет стояли. Двести.
— Я не враг тебе, Дьяков, — сказал я. — Я не пришёл отнимать у тебя землю. Я пришёл работать.
— Работать! — он рассмеялся — невесело, жёстко. — Твоя работа — наша смерть. Потому что, пока ты здесь сидишь, золото моёшь, ты — как кость в горле. Тебя видят другие. И думают: «А что, можно. И Громов смог, и мы сможем». И придут. И пойдут. И не останется земли казачьей. Совсем.
Он замолчал. За окном вновь послышались голоса — перекликались и смеялись казаки.
— Так что, Громов, — Дьяков выпрямился, поправил ворот мундира, — не надейся на подмогу. Форт твой далеко. А казаки мои — здесь. И если ты думаешь, что я боюсь твоих полицейских или твоих циркачей, то ты ошибаешься.
— Я не ошибаюсь, — сказал я. — Я знаю, что ты не боишься. Но ты и не победишь.
— Это мы ещё посмотрим.
Он сделал шаг ко мне. Расстояние между нами сократилось до трёх шагов. Я не отступил. Удивительно, но есаул не боялся оружия в моих руках. Неужели отчаялся настолько, что потерял страх? Если так, то тогда нужно быть предельно осторожным. Такой может и в самоубийственную атаку ринуться.
— Знаешь, Громов, — сказал он вдруг, — а я ведь тебя уважаю. Ты — мужик. С тобой можно говорить по-мужски.
— Ну так и говори.
— Я предлагаю тебе бой, один на один. Здесь и сейчас. Без казаков, без твоих людей, без полиции. Никого. Только ты и я.
— Что за бред? — не выдержал Базиль, делая шаг вперёд. — Александр Андреевич, не слушайте его. Он…
— Заткнись, циркач, — бросил Дьяков, не глядя на него. — Я с твоим хозяином говорю.
Он посмотрел на меня.
— Ну, что скажешь?
— На что спор? — спросил я.
— Если я побеждаю — ты уходишь с амурской земли. Навсегда. Форт мой. Золото моё. Люди твои могут идти с тобой или оставаться — их воля.
— А если я побеждаю? — спросил я.
Дьяков усмехнулся.
— Если ты побеждаешь — я ухожу. В отставку. Подальше отсюда. В Петербург, в Москву — куда глаза глядят. И больше ты меня не увидишь.
— А казаки?
— Казаки уйдут со мной. Все, кто здесь. И больше ни мои, ни чужие к твоему форту не подойдут. Слово казачье.
— А оно чего-то стоит? — спросил Базиль.
Дьяков медленно повернул голову, посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.
— Моё слово, циркач, стоит больше, чем твоя жизнь. Так что помолчи.
Он снова посмотрел на меня.
— Ну, Громов? Идёшь?
Я молчал. Посмотрел на него. На его руки — жилистые, сильные, со следами старых шрамов.
«Силен, собака! Такого не просто будет победить».
— Зачем тебе это? — спросил я. — Ты мог бы просто приказать казакам расстрелять нас.
— Мог бы, — согласился Дьяков. — Но ты — не их добыча. Ты — моя. И я хочу посмотреть тебе в глаза, когда ты поймёшь, что проиграл. Дело чести. Понимаешь?
— Понимаю, — кивнул я.
Есаул сильно потерял в авторитете перед своими казаками, когда прилюдно наехал на мой Форт и потерпел громкое фиаско. Да, расстрелять нас можно было бы, силы не равны. Но это только ухудшило бы и без того пошатнувшийся авторитет вожака. Сейчас с помощью этого поединка он хотел вернуть свое уважение. Поэтому и казаков нагнал сюда, чтобы все видели.
— Александр Андреевич, — сказал Базиль тихо, почти умоляюще, — не надо. Мы выйдем отсюда. Вместе. Я…
— Помолчи, Базиль, — сказал я, не оборачиваясь.
Я снял сюртук, отдал ему. Потом размял шею.
— Нож? — спросил я.
— У каждого по ножу, — сказал Дьяков, доставая из ножен короткий кинжал с тёмной рукоятью. — И шашка. Честный бой. Как казаки бьются.
— У меня нет шашки, — сказал я.
— Возьми у своего человека, — Дьяков кивнул на Базиля. — Я видел, он носит.
Базиль достал свою шашку, протянул мне рукоятью вперёд. Я взял.
— Александр Андреевич, помните чему я вас учил, там, в Форте? Слева, обманка и удар! Вес распределяете равномерно, на замах времени не тратьте. И в ближний бой сильно не заходите, — торопливо зашептал Базиль.
Я кивнул. Потом повернулся к есаулу, спросил:
— До первой крови?
Дьяков покачал головой.
— До смерти, Громов. Потому что один из нас сегодня должен уйти. А другой — остаться. Так решила судьба. Ну так что, согласен?
А вот такого поворота я не ожидал.
— До смерти⁈ Ты что, на преступление меня толкаешь?
Есаул рассмеялся.
— Слишком ты самоуверенный, барин. Думаешь победишь меня? Это вряд ли. Ну так что ответишь? Али струсил?
Вот ведь черт косматый! Подловил. Отступать было некуда.
— Согласен, — сказал я. — Но с одним условием.
Дьяков не успел улыбнуться.
— С каким?
— Мы будем драться при твоих казаках. При всех. И ты при них повторишь свои условия.
Лицо есаула вытянулось.
— Зачем? — растеряно спросил он.
— Затем, — сказал я, не отводя взгляда, — чтобы твои люди
