Тень твоих крыльев - Мика Моник

Майя — в проходе, с тем, что принесла из хранилища и с лицом полным недовольства.

— Где Азазель?

— Майя… — начал я.

Она не ответила. Только развернулась и пошла обратно к разрыву, в белый свет, и я не знал, что хуже — если бы она накричала на меня или если бы бросила. Даже если бы она ударила меня — я бы знал, что делать! Но она молчала, и это молчание было как приговор, вынесенный без суда.

Глава 20

Глава 20

Майя

Город пах бензином, пылью и липовым цветом. Люди текли мимо, как река, в которой я когда-то умела плавать, а теперь стояла на берегу и не знала, с какой стороны входить. Маршрутка проехала, обдав нас тёплым ветром, и водитель крикнул что-то в окно — то ли нам, то ли в никуда. Я вздрогнула, хотя ничего страшного не случилось.

Даэмон шёл рядом, на полшага позади, как будто боялся обогнать меня и занять чужое место. Под рёбрами у меня всё ещё сидел белый свет Небес, от которого хотелось толи зажмуриться, толи распахнуть глаза пошире, чтобы убедиться, что вокруг обычный земной день, а не тот бесконечный ад.

Мы молчали. И это молчание было не пустым, а натянутым, как верёвка. Казалось, мы только что увидели друг друга в самом худшем свете и теперь не знали, с какой стороны начать. Про Веру никто не говорил. Рана от обиды не затянулась — её заткнули, как дырку в стене тряпкой, и теперь мы оба делали вид, что не чувствуем сквозняка.

Я шла и смотрела под ноги. «Сначала мама. Остальное — потом». Повторяла про себя, как заклинание, как то латинское слово, с которого всё началось. Сначала мама.

А перед глазами всё равно всплывало хранилище.

Я помнила его урывками, как помнят в стрессе — не картинкой, а запахом, светом, холодом. Помнила, как проскользнула в боковой проём, пока Михаил орал на кого-то из свиты, и голос его дрожал от злости, он терял контроль и боялся потерять власть. Я шла вдоль стены, дыша через раз, и каждый мой шаг отдавался в висках.

А потом оно открылось.

Не золотые сундуки, не своды с драгоценностями. Хранилище было колодцем из света. Вертикальные силуэты из света тянулись вверх и вниз, в бесконечность, и каждый был чьей-то душой — живой, тёплой, лишённой лика и голоса.

Я не знала, как среди тысяч одинаковых фигур нашла свои две. Просто пошла. Просто протянула руку — и одна из них, та, что была мной, рванулась навстречу. Вошла в грудь, не спрашивая. И на секунду я перестала быть Майей, которая боялась, спешила, тащила на себе всё. Я стала целой. Сильной. Настоящей. Будто до этого ходила по миру с выключенным сердцем, а теперь его включили, и я не знала, как с этим жить.

Душа мамы не вошла. Она слилась со светом в моих ладонях — тёплый, дрожащий шар, как уснувший птенец. Я несла его, боясь дышать. Помню, как выходила — мимо ангелов, в суматохе, по какому-то звериному чутью. И страшно мне было не за себя. За свет в ладонях.

Я сжала кулак, будто этот шар всё ещё был там.

— Ты в порядке? — спросил Даэмон.

Голос у него был низкий, осторожный, как будто он боялся меня разбудить.

— Нормально, — сухо ответила я.

И снова тишина.

Потом я поймала себя на том, что опять думаю про неё. Про Веру. Она стояла у меня перед глазами, как наклеенная на изнанку век: тёмные волосы, губы, прижатые к его губам, и этот голос — «ты по-прежнему мой». Я слышала его не ушами. Всем телом. Через Печать, которая в тот момент, кажется, готова была лопнуть.

Я злилась на Даэмона. По-честному, по-женски, по-глупому. Не за то, что у него было прошлое. За то, что он не дал мне встретить эту правду на своих условиях. За то, что я узнала о ней, как узнают о пожаре — по дыму из чужого окна.

А потом злость отступала, и приходила холодная ясность. Поцелуй был подстроен. Вера пришла не случайно. Михаил сказал ей про нимб, что у неё есть власть над ним, и отправил искать Даэмона. Как скоро она нас сдаст вопрос времени. Она знала, куда смотреть, когда войду я. Всё было рассчитано, как сцена в спектакле.

Я не понимала одного, почему она сразу не позвала стражу? Она на что-то надеялась? И даже это не отменяло одного: я видела то, что видела.

Я не держу зла на Даэмона. Но и забыть пока не могу. Это останется между нами, пока не выдастся тихий час.

А поверх всего — простая, как дыхание, молитва. Без слов. Почти телесная: «Только бы с мамой всё было хорошо. Только бы с мамой всё было хорошо».

Больница выросла перед нами серой коробкой с облупленным крыльцом и стеклянными дверями, за которыми пахло хлоркой и лекарствами. Днём она была более оживлённой.

— Нам сюда, — воскликнула я.

Даэмон остановился у входа и посмотрел на регистратуру, на лифт, на старушку, которая катила капельницу по коридору. Вид у него был растерянный.

— И это, что правда помогает? — спросил он вполголоса.

— Обычно да. Если не лечиться по статье из интернета.

— Люди странные существа.

— Сам ты существо, — буркнула я.

Он хмыкнул. Морок держался крепко: ни крыльев, ни проявившегося света — просто высокий темноволосый мужчина в чёрном, из-за которого на нас обернулись две медсестры. Я вдруг поймала себя на том, что смотрю на него со стороны и понимаю: он мне не безразличен. Даже злой, даже после произошедшего. Может, именно поэтому и злой. Ведь он был зол не меньше моего.

— Пошли, — сказала я и взяла его за руку.

Мы поднялись на третий этаж без лифта — я боялась, что в кабине у