Дядя Жора. Электрик - Валерий Сопов
Дядя Жора подумал. Подумал ещё. И — кивнул.
—Лады, мужики. Обмен.
* * *
Из угла пещеры Ахмед вытащил два туго свёрнутых тюка. Развязал. И начал доставать.
Сначала появилась длинная шкура серого зверя — Дядя Жора потом понял, что волка, — с мехом мягким, плотным, не пахнущим ничем, кроме чистой шкуры и каких-то местных трав, в которых её, видимо, выдерживали. Шкура была сшита крупными жильными нитками так, что получалось нечто между плащом и накидкой, с прорезью для головы и широкими рукавами без локтей.
—Это — главное, — пояснил Ахмед. — Поверх всего. Как у тебя куртка.
Потом он вытащил рубаху — из шкуры помельче, мягкой, серенькой. Тоже сшитую жилами, грубо, но честно.
—Это — внутри. Под главное.
Потом штаны. Тоже шкурные. Тёплые. Длинные. На одной завязке у пояса.
—Это, понятно, нижнее.
И, наконец, обувь.
Обувь была не пара чувяк. Обувь была две мешковатые штуки, похожие на чуни — большие куски шкуры мехом внутрь, с длинными ремешками, которыми их полагалось приматывать к ноге, как мама приматывала ребёнку валенки в детском саду. Дядя Жора, посмотрев на эти чуни, мысленно усмехнулся. Это были не его берцы сорок шестого размера. Это были чуни.
—Ну, — сказал он, — давайте мерить.
И в этот момент Ахмед, посмотрев на его берцы (а они у Жоры стояли возле шкуры — он их с вечера снял, когда устраивался спать), впал в особое состояние. Лицо у него стало серьёзным. Глаза погрустнели. Он смотрел на Жорины берцы — крепкие, чёрные, со шнурками, на толстой рифлёной подошве, сорок шестого размера, с круглыми носами, на каждый — Дядя Жора, помнится, отдал в каком-то магазине у метро шестьдесят пять гривен в позапрошлый год, — смотрел Ахмед на эти берцы так, как смотрит мальчишка на чужой велосипед, которого у него никогда не будет.
Жека поймал этот взгляд. Хмыкнул.
—Ахмед, ты что, — мягко спросил он, — ты на ботинки Жоры смотришь?
—Угу, — горько подтвердил Ахмед. — Сильно смотрю. Это, мужик, — повернулся он к Дяде Жоре, — у тебя за обувь — это царь. Это в Атлантиде только жрецы первого посвящения такое носили. У нас сапоги были — кожа варёная, специальный мастер делал, год работы. А у тебя — лучше. Я вижу.
—Они у меня сорок шестого, — сказал Дядя Жора, и в этот момент в голове у него начала шевелиться одна простая, очень ясная мысль.
Ахмед, ростом за два с половиной метра, ногу имел — Жора скосился — где-то под пятидесятый. Берцы Жорины ему точно не на нос. Но... Дядя Жора прикинул. Сорок шестой — это, в общем-то, мужицкий хороший размер. У Ахмеда, видать, ноги к телу несоразмерные — у атлантов, может, такое бывало. Сорок шестой ему сядет не как чуни, но и не на босу ногу. Стопу, в общем, накроет. И ходить можно. И вода в них не зайдёт.
—Ахмед, — медленно сказал Дядя Жора, и поднял с пола свои берцы. — Слышь. Бери.
—Чего?
—Берцы бери. К изоленте. Я в твоих чунях похожу. Они мне в самый раз будут — я в них, как огурец в бочке.
Ахмед замер. Потом — Дядя Жора потом долго рассказывал — у атланта, у двухсполовинойметрового, двух- или трёхсотлетнего, бессмертного, видавшего конец Атлантиды, переплывшего полпланеты, прошедшего полконтинента, обнулявшегося раз в полвека, прорицателя четвёртого посвящения, — у этого Ахмеда у самого в глазах что-то блеснуло. Может, просто отблеск костра, поскольку Ахмед моргнул быстро.
—Жора, — сказал он тихо. — Так нельзя.
—Можно.
—Так, Жора, это... это не обмен. Это — больше.
—Нет, — мягко сказал Дядя Жора. — Это обмен. Я тебе изоленту и берцы. Ты мне шкуры и... — он посмотрел вопросительно на Ахмеда, — и что-то от себя. По правилу Атлантиды. Тогда мы оба сильнее.
Ахмед сидел и смотрел в пол. Потом медленно поднялся, тяжело прошёл в угол пещеры, к каменной полке, где лежал кожаный мешок с камнями. Постоял там. Подумал. Развязал мешок. Достал — Дядя Жора видел только спину, — что-то одно. Завязал мешок обратно. Вернулся к костру.
В кулаке у Ахмеда лежал тот самый огромный изумруд. Из головы богини Иссиды.
* * *
—Слышь, Жора, — серьёзно сказал Ахмед, протягивая ладонь. — Возьми. От души.
Дядя Жора смотрел на ладонь. На зелёный, светящийся изнутри огнём костра камень. У него в висках стучало.
—Ахмед, — сказал он. — Слушай. Это ж...
—Это ж зелёная стекляшка, — невозмутимо ответил Ахмед. — Мне она ни к чему. У меня в мешке таких ещё штук пятнадцать. И если что — у меня там, в Индокитае, в храме, который я нашёл, — там ещё гора этих стекляшек. Жекин Юрка туда сходит, привезёт. У меня в Атлантиде в храмах боги полные камней были. У меня к этим камням, мужик, особого почтения нет. У нас была поговорка: камень — это богово, а сапоги — это человеческое. Сапоги, Жора, важнее. Сапоги — это то, на чём человек ходит. А камень, он лежит. Сапоги — это вещь, которой цены нет. А камень — это бирюлька.
—Я в твоих понимаю, Ахмед, — медленно сказал Дядя Жора. — Я тебя понимаю. Только у нас, в нашем веке, это не бирюлька. У нас за это даже не дом, а целая улица купить можно.
—Так ты возьми, мужик, — добродушно сказал Ахмед. — Я ж тебе сказал — у меня их много. Возьми и в свой век неси. Если уж тебя там обратно повезут — пусть с тобой и стекляшка эта поедет. Если, конечно, повезут.
Дядя Жора собирался уже сказать «нет». И уже было поднял руку, чтобы вернуть камень. И — остановил руку.
Потому что в эту секунду он подумал о Тамаре.
Он подумал о Тамаре, которой он за двадцать пять лет совместной жизни — двадцать пять лет, считая с того июньского выпускного на Владимирской горке, — не подарил ни одной ювелирной вещи. Никогда. Тамара носила обручальное кольцо, недорогое, тонкое, тоненькое (он по бедности тогда покупал самое простое в «Юбилейном», и оно ей кругло легло). Ещё у Тамары была золотая цепочка от родителей, та самая, выпускная, она её до сих пор иногда надевала. И — всё. На каждый их юбилей, на Восьмое марта, на день рождения Дядя
