Тень твоих крыльев - Мика Моник

Майей, втиралась в доверие, а сама… я не знаю, что она делала, но всё, что ломалось в моей жизни, ломалось, когда она появлялась рядом.

Лера не пошевелилась. Только подняла на Таисию взгляд, и в нём не было ни мольбы, ни ненависти. Усталость. Принятие. И немного света, в котором читалось, что слова той не имеют веса.

— Майя, — прошептал я, не глядя на неё, — не дёргайся.

— Я и не дёргаюсь, — отозвалась она, но я чувствовал, как в ней всё закипает.

Таисия закончила и опустила глаза. Михаил кивнул с таким видом, будто выслушал самую правдивую речь за тысячу лет. Он такие любил. Бедные напуганные смертные и плохие ангелы.

— Свидетельница может отойти, — сказал он. — Ей обещано, что память будет стёрта, а причинённые неудобства — исправлены.

— Стирание — не милость, — процедил я. — Это удобный способ похоронить свидетеля.

— А я думала, ты исправилась, — вдруг сказала Майя. Негромко, но так, что я услышал, как скрипят её зубы. — Я правда думала, что ты больше, чем папина дочка, которая трясётся за свою шкуру.

Таисия, конечно, её не услышала. Она уже шла туда, куда ей указали, — к вооружённым ангелам, к Велиалу, в тот же загон для тех, кто думал, что на этом суде что-то значит.

— Такие не меняются, — сказал я Майе. — Как и твой Алекс. Змеёй останется.

Она напряглась. Я почувствовал это — короткий, острый укол через Печать. Про Алекса было лишнее. Я и сам понял это сразу, как только сказал.

— Прости, — добавил я тише. — Зря.

— Забудь, — отрезала она, не глядя. — Он в прошлом.

И мы оба снова уставились на площадку.

Михаил поднял руку, и в саду стало совсем тихо. Даже глухие фонтаны, кажется, перестали течь.

— Суд услышал достаточно, — произнёс он. — Предательница из числа Хранителей, отступившая от долга, и падший, пособник осквернителей Небес, будут наказаны.

Он посмотрел на Леру, и в его лице не было ничего, кроме холодного удовлетворения.

— Хранителя Леру — распылить дух. Обратить в свет без памяти.

Потом перевёл взгляд на Азазеля.

— Падшего Азазеля — бросить в ад. На самую тяжкую работу. Лишив крыльев.

По саду пронёсся шорох — не ропот, а именно движение, как ветер по перьям. Кто-то из арбитров едва заметно качнулся. Гавриил не шевельнулся, но я видел: его голова чуть повернулась, как будто он слушал не слова Михаила, а то, что за ними.

Рафаил стоял у Ищеек и не поднимал глаз. И это было важнее любого возражения: он сомневался. А если сомневается Рафаил, значит, у нас есть щель.

— Довольно… — начал было Михаил, но не закончил.

Потому что Майя посмотрела на меня — и я почувствовал это раньше, чем она что-либо сделала. Через Печать, без слов, как удар сердца, который пропускает один такт.

Пора.

Она шагнула из-за колонны и выбросила вперёд руку.

Свет ударил в центр площадки — не боевой, не жгучий, а слепящий, как вспышка над стадионом. Ангелы вскрикнули, кто-то прикрыл глаза, кто-то схватился за клинок, не видя, куда бить. На один вдох весь сад превратился в белое пятно.

И в этот вдох я рванул с фланга.

Двое Ищеек не успели даже обернуться. Первому я въехал плечом в грудь, сбил с ног и тут же, не останавливаясь, ударил второго локтем в висок. Оба рухнули, как подкошенные. Я прошёл сквозь строй, разрывая проход к центру, к Лере и Азазелю.

— Держать их! — взревел Михаил.

И в голосе его, поверх всей этой многовековой власти, зазвучало то, чего он не мог скрыть.

Паника.

— Сними наручни! — крикнула Майя, и голос её пробил белую пелену, как луч.

Лера подняла руки. Азазель — тоже. Я уже был рядом, но между мной и подсудимыми встала стена света — не моя, не Майина, а чужая, плотная, как доспех.

Это вмешалась Вера.

Она стояла у врат, и в руках у неё разгорался мой нимб — уже целый, полностью принадлежащий ей в знак нашего расставания — свет которого я помнил всю свою жизнь. Лицо её было спокойным, почти печальным. Она делала свою грязную работу с видом святой и от этого мне становилось ещё более тошно.

— Ты всегда выбирал не ту сторону, — крикнула она, глядя на меня. Её волосы развевались.

Она медленно пошла к нам, широким шагом.

Майя не сбавила шага.

— А ты всегда выбирала ту, где теплее. И где кто-то покруче. Михаил, к примеру, — бросила она на ходу.

Правда бьёт сильнее ножа. Вера, закричав ударила. Свет от нимба пошёл волной — не слепящей, а режущей, как лезвие, выгнутое из воздуха. Майя не отступила. Она выбросила руку, приняла удар на свой собственный свет, и я увидел, как два луча схлестнулись, завибрировали, как две струны, натянутые до предела.

— Даэмон, спасай их. Я справлюсь, — процедила Майя сквозь зубы.

И выплеснула световой удар вперёд.

Веру отбросило к колонне, как тряпичную куклу. Нимб в её руке мигнул и погас. Она ударилась спиной о белый камень, сползла, но не упала — удержалась, вцепившись пальцами в колонну.

А я уже был у Леры.

Глава 23

Глава 23

Майя

Вера попыталась встать. Нимб горел в её руке. Она вцепилась в него и не желала отпускать. Словно держала душу самого Даэмона.

Я смотрела, как она опирается ладонью о белый камень, как дрожат её пальцы, и внутри у меня всё пело от мрачного, честного удовольствия. Ведьма. Красивая, сияющая, идеально подобранная ведьма, которая ещё вчера целовала моего Даэмона, а сегодня стояла рядом с тем, кто сломал ему