Я вернулся за тобой - Полина Довлатова
И я иду за ним — через холл, через анфиладу комнат, — и внутри меня всё ещё звенит это невозможное, огромное: живой. Идёт впереди. Широкая спина в дорогом пиджаке. Мой брат.
Завтрак накрыт в столовой — на двоих, на длинном столе, за которым могли бы поместиться человек двадцать. Сырники, мёд, фрукты, ещё что-то, чего я даже не знаю, как называется. Женщина в переднике бесшумно наливает мне чай и так же бесшумно исчезает.
— Ешь, — Миша садится напротив, во главе стола. — И слушай. Я обещал — одиннадцать лет за один завтрак. Начинаю.
И он рассказывает.
Как тогда, одиннадцать лет назад, залез в долги — «по глупости, малявка, молодой был, жадный». Как понял, что те люди не остановятся: сначала он, потом бабушка, потом я. Как единственным выходом было исчезнуть — совсем, без следа, без единого звонка, потому что «один звонок — и они бы вышли на вас через неделю».
— Я стоял тогда ночью под нашими окнами, — говорит он, глядя куда-то мимо меня. — В последний раз. Ты спала. Свет в твоей комнате не горел. Я постоял — и ушёл. Это было самое трудное, что я делал в жизни.
У меня щиплет в носу. Я представляю это: семнадцатилетний Миша под тёмными окнами. Один. Уходящий в никуда, чтобы нас спасти.
— А потом? — шепчу.
— А потом я выживал. Как умел. Не буду грузить тебя деталями — там ничего красивого. Скажу так: я стал человеком, с которым считаются. И всё это время я знал про тебя всё, малявка. Как бабушку хоронила. Как в Москву перебралась. Как в универ поступила — я тогда, между прочим, коньяк открыл. Юрфак! Одинцовы в юристы подались, — он усмехается. — Я не мог подойти. Но я всегда был рядом. Всегда.
— А взрыв? Мне сказали... машина, три недели назад...
Его лицо на секунду темнеет.
— За мной пришли, Алён. Старые долги — они как раковые клетки, думаешь, вырезал, а они метастазами. Меня заказали. И у меня был выбор: умереть по-настоящему или... умереть понарошку. Я выбрал второе. — Он смотрит мне в глаза. Прямо. Твёрдо. — В машине никого не было, малявка. Муляж, тряпки, химия. Никто не пострадал.
Никого не было.
А экспертиза говорила — ДНК. Чужой человек. Кости, зубы...
Я гоню эту мысль. Гоню изо всех сил. Экспертиза была в папке. Папка была у Ильи. Илья врал мне две недели подряд, профессионально, с блинами и цепочками, — с чего я взяла, что бумаги в его папке настоящие? Может, их для меня и подложили. Может, вся папка — часть игры.
У лжеца нет права на правду. Ни на какую.
— А те люди, в фургоне? — спрашиваю я. — Которые меня схватили у подъезда?
— Мои, — говорит он спокойно. И, увидев моё лицо, поднимает ладонь: — Тихо, тихо. Дай объяснить. Когда я «умер», я знал: до тебя доберутся. Ты — единственное, чем на меня можно давить. Я приказал своим людям забрать тебя и привезти сюда, под охрану. Быстро, жёстко — да. Некрасиво — да. Но у меня не было времени на церемонии, малявка. Счёт шёл на часы.
— Они... — я сглатываю. Запах солярки, рука на бедре, «слушай, а тебе точно восемнадцать». — Миша, они меня напугали. Очень. Один из них... он...
— Что? — голос брата становится тихим и очень ровным. — Что — он?
— Ничего, — быстро говорю я. — Просто грубые были. Пистолетом угрожали.
— Идиоты, — Миша качает головой. — Я им сказал: пальцем не трогать, доставить целой и невредимой. Напугали мою сестру... Разберёмся. — Он вдруг усмехается, зло и коротко. — Впрочем, с ними уже разобрались. Твой мент постарался.
Твой мент.
Слова падают на стол между сырниками, и я застываю с вилкой в руке.
— Ты знаешь про...
— Я знаю всё, малявка. Работа у меня такая — всё знать. — И от того, что он почти дословно повторяет фразу Ильи, у меня по спине пробегает холодок. — Романов Илья Сергеевич. Старший опер. Полгода копал под меня. А когда я «умер» — переключился на тебя. Мои люди везли тебя ко мне, домой, в безопасность, — а он перехватил. Перестрелял конвой, увёз в глушь и держал там. Знаешь зачем?
Я знаю. Я сама это выкрикнула ему в лицо вчера.
— Наживка, — говорю тихо.
— Наживка, — кивает Миша. — Он ждал, что я за тобой приду. Сидел с тобой в лесу, играл в доброго дядю — и ждал меня. Ты была сыром в мышеловке, Алёнка. Три недели.
Две, хочу поправить я. Две недели. Я считала каждый день.
Не поправляю. Молчу и смотрю в чашку. Потому что всё сходится — страшно, гладко, безупречно сходится. Вот кто врал. А вот кто на самом деле защищал. Вот преступление — а вот его мотив. Дело закрыто, товарищ студентка юрфака. Можно подшивать.
Тогда почему внутри так пусто?
— Расскажи мне про него, — вдруг просит Миша. Небрежно так, между глотками кофе. — Про этого Романова. Как он с тобой обращался? Что говорил? Что... показывал?
И я рассказываю. Сжато, глотая куски, глотая унижение. Дом. Легенда «друг брата». Перстень — Мишина бровь дёргается, но он молчит. Магазин, баня — про баню я говорю одно слово и краснею так, что приходится уткнуться в чай. Папка в комоде. Удостоверение. Фотографии.
— Там ещё были распечатки, — говорю я. — Банковские. С моей фамилией. Много страниц, цифры какие-то...
Вилка в руке Миши замирает.
— Распечатки? — переспрашивает он. — По счёту?
— Ну... наверное. Я не разбиралась. Там просто моё имя было сверху и суммы...
— Какие суммы? Движение было? Даты какие? — он подаётся вперёд, и на секунду — на одну крошечную секунду — я вижу в его глазах что-то такое, от чего мне хочется отодвинуться. Что-то голое. Цепкое.
А потом это исчезает. Как не было. Он откидывается на спинку стула и смеётся — тепло, легко, по-домашнему.
— Прости, малявка. Профессиональная паранойя. Просто это, — он обводит рукой воздух, — мой тебе секрет. Сюрприз, который менты испортили, сволочи. Это я. Тот счёт — я его открыл. Год назад. На твоё имя.
— Ты?..
— Я,
