Светлейший. Первый игемон империи - Сергей Герасимович Митин
Молодой гуляка Иван Долгоруков тоже не был обойден званиями и должностями. Скромный гоф-юнкер (буквально означает – «комнатный молодой человек», это 12-й класс из 14, имеющихся в Табели о рангах, наравне с фендриком, начинающим гвардейским офицером, и двумя ступенями ниже чина камер-юнкера, которым будет так обижен потом А. М. Пушкин, большего не удостоенный) делает стремительный скачок: в 20 лет он уже генерал от инфантерии, майор лейб-гвардии Преображенского полка, в котором сам Петр Великий был всего лишь капитаном.
Как видите, устранив Меншикова, Долгоруковы обрели огромную власть, какая им и не снилась в прошлые десятилетия. Впрочем, представители старой аристократии считали, что эту долгожданную власть они получают по праву.
Едва успев изгнать дочь Меншикова из царских невест, Долгоруковы организуют обручение Петра II с сестрой Ивана, 17-летней Екатериной Алексеевной Долгоруковой. Казалось, еще один шаг – и они сами породнятся с царем, свадьба была уже назначена на январь 1730-го, после крещенских праздников…
Кто же из них мог предвидеть, что 14-летний отрок, полный энергии, так застудится, принимая парад, посвященный водоосвящению на Москве-реке, что уже не оправится после болезни? Предположительно, переохлаждение в крещенский мороз наложилось на заражение оспой – болезнью, докатившейся до Москвы из далекой Сибири, как бы от могил Александра Даниловича и его дочери, первой царской невесты. Судьбы наши не чужды иронии…
Чем же ознаменован был короткий период (около двух с половиной лет) царствования Петра II и правления «верховников», его опекунов?
Что ж, описать этот период очень несложно. Петр Второй привычно развлекался, полагая, что со всеми делами империи и без него управятся князья Долгоруковы и барон Остерман. Но те, по всей видимости, решили наконец-то отдохнуть от государственной деятельности, благо никто их более не понукал, а ответственность за все державные дела лежала на внуке Петра Великого. «Я покажу, кто здесь император!» – ну, показывай…
Историк С. М. Соловьев приводит такие сообщения из писем иностранных посланников своим государям о состоянии дел в России: «…Все в страшном расстройстве, царь не занимается делами и не думает заниматься; денег никому не платят, и бог знает, до чего дойдут финансы; каждый ворует, сколько может. Все члены Верховного совета “нездоровы” и не собираются оздороветь и выходить на службу; другие учреждения также остановили свои дела; жалоб бездна; каждый делает то, что ему придет на ум».
Саксонский посланник Лефорт сравнивал Россию в 1728 году (полный год царствования Петра II) с кораблем, который носится по воле волн, а капитан и экипаж спят или пьянствуют. У этого наблюдения имеется два ракурса: с одной стороны – такое положение дел безрассудно и страшно, а с другой – можно только изумляться, какой запас прочности был заложен в этом корабле Петром Великим и лучшими его соратниками, такими, как Меншиков. «Непостижимо, как такой обширный механизм может действовать без всякой помощи и усилий со стороны! – дивился саксонский посланник. – Всякий стремится только свалить с себя тяжесть, никто не хочет принять на себя ни малейшей ответственности, все жмутся в сторонке… Огромная машина пущена наудачу; никто не думает о будущем; экипаж ждет, кажется, первого урагана, чтобы поделить между собой добычу после кораблекрушения».
Привыкшие к серьезной деятельности, но теперь отодвинутые от ключевых решений члены Верховного тайного совета – Апраксин, Головкин и Голицын – какое-то время выражали недовольство тем, что ни император не присутствует на заседаниях, ни Долгоруковых и Остермана почти никогда не застанешь в Совете, и каждый раз к ним нужно было посылать с дежурным офицером просьбы других членов Совета провести то или иное дело, доложить о чем-то императору. Но адмирал граф Ф. М. Апраксин в ноябре 1728 года умирает, а Дмитрий Голицын, назначенный президентом Коммерц-коллегии, махнув на все рукой, углубляется в свои «таможенные тарифы». Сын бедного дворянина, первый канцлер Российской империи Гаврила Головкин пока отмалчивается и лавирует.
Хоть корабль империи и держится на плаву, но ее армия и флот находятся в глубоком кризисе. Кажется, что стараниями «старой знати» в лице Долгоруковых столица перенесена в Москву лишь для того, чтобы государь не видел плачевного состояния военных фрегатов и шхун. Военная коллегия после ссылки Меншикова осталась вообще без президента. В армии уже не хватало амуниции, продовольствия, денежных средств. Большое количество младших офицеров пришлось уволить.
Армия пришла в такое состояние, что, когда весной 1729 года случился пожар в Немецкой слободе, гренадеры, присланные для его тушения, начали отнимать у хозяев домов ценные вещи, и только приезд юного императора остановил грабеж.
Петр Второй, хотя многими чертами характера и внешностью походил на великого деда (например, остроумием, упрямством, большой подвижностью), ни армией, ни флотом практически не интересовался. Строительство кораблей в этот период было вообще прекращено, на воду спускались только галеры – так что Швеция даже начала готовиться к войне, надеясь на реванш. Когда Остерман, спохватившись, начал все-таки тревожить императора вопросами военного флота, Петр II лишь отмахнулся, сказав: «Придет нужда употребить корабли, так выйду в море. Но я не намерен гулять по нему вечно, как дедушка».
Империя наводнилась разбойничьими шайками. Их предводители зачастую были выходцами из солдат и уволенных – из экономии – офицеров младшего звена. Грабежи на дорогах участились настолько, что в погоню за ними уже не высылались отряды. Так, в Алаторском уезде «лихие люди» сожгли усадьбу князя Куракина, принадлежащее ему село в 200 дворов и две церкви (одну на усадьбе, а вторую на селе). По сути, мы здесь наблюдаем первые ростки народного атеизма в России, ведь так не поступали даже казаки Стеньки Разина.
Разбойники, несмотря на небольшую численность шайки, решили занять и обложить данью сам город Алатырь, поскольку знали, что гарнизона в его крепости уже нет. По некоторым данным, шайка, собственно, и представляла собою бывший гарнизон Алатыря, которому перестали платить жалованье.
Наибольший размах подобные происшествия приняли в пензенской губернии и в Поволжье.
Неслыханных размеров достигли казнокрадство, взяточничество и коррупция на всех ярусах власти. Несмотря на это, в апреле 1729 года был упразднен главный карательный орган пост-петровской империи – Преображенский приказ.
