Темный Лорд Устал. Книга XII - Тимофей Афаэль
А потом перед камерой поставили агронома, и агроном стушевался.
— Аркадий Тимофеевич, — терпеливо говорил режиссёр. — Расскажите просто, своими словами: что вы чувствуете, глядя на эту машину?
— Я… — Аркадий смотрел в объектив стеклянными глазами. — Я чувствую… удовлетворение от проделанной работы. И коллективом, которым руководил я. И Лев Маркович.
— Плохо, — тихо сказал оператор.
— Ещё дубль. Аркадий Тимофеевич, расслабьтесь!
— Я расслаблен.
— У вас челюсть свело.
— Это у меня лицо такое.
Восемь дублей. Даниил, наблюдавший со стороны, уже подумывал плюнуть и снять просто машину, без человека, как тут к нему подошёл Штерн.
— Молодой человек. — Математик поправил треснувшее пенсне. — Вы напрасно мучаете его вопросами. Он от вопросов каменеет. Хотите настоящего Пенькова — дайте ему картошку и заставьте с кем-нибудь поспорить.
— Поспорить?
— Он утром сорок минут орал на клубень. — Штерн пожал плечами. — В том смысле, что клубень не оправдал его надежд по крахмалистости. Зрелище было, признаться, впечатляющее.
Даниил переглянулся с режиссёром.
Через пять минут перед агрономом поставили ящик, привезённый утром с областной станции, и попросили честно сказать, что он о нём думает.
— Да что тут говорить, — начал Аркадий, беря клубень. — Обычный районированный сорт, их по всему Северу сеют…
Он повертел клубень в пальцах, поскрёб ногтем кожуру. И лицо его изменилось.
— Так. А вот это что такое?
— Что? — спросил режиссёр.
— Это они людям продают⁈ — Голос загремел под сводами ангара. — Ты глазки видишь? Ты глазки видишь, я спрашиваю⁈ Они наружу лезут, значит, при уборке половина побьётся! А кожура⁈ Да у него кожура в бумагу толщиной, он у тебя в подполе за месяц сгниёт! И вот это тридцать лет сеют на Севере, где у людей другой еды нет!
Он тыкал клубнем в объектив, наступая на камеру.
— А почему⁈ Потому что он в тепличке вырос, на станции, где его пестовали! А ты его на Тагил вывези, где сорок ночей заморозки! Он тебе двадцать два процента крахмала даст! ДВАДЦАТЬ ДВА! Да им картошку надо не считать, а есть, а этой картошкой только свиней кормить, да и свиньи откажутся!
— Музыку, — тихо скомандовал режиссёр.
Кто-то на пульте врубил фонк с ударом на каждый второй такт.
Аркадий Тимофеевич не заметил. Он вошёл в раж, размахивал клубнем, за спиной у него в такт басу пульсировал изумрудным Терра-узел, а кран снимал снизу вверх — так, что коренастый мужик в вельветовом пиджаке выглядел исполином.
— … а мой на камне рос! На голом камне, за оврагом, двадцать два года я его вёл! И он тебе при минус двенадцати сорок процентов даёт! Так почему на Севере сеют ЭТО⁈
Он швырнул клубень обратно в ящик.
Бас ударил. Кадр сменился на общий план ангара.
— Господи, — сказал режиссёр благоговейно. — Это же гениально. Мы только что сняли гениальное!
Площадка вторая. Лофт. Гламур.
Мурзифель оказался чудовищем.
Не в смысле мощи — с мощью как раз было всё в порядке. Мурзифель оказался чудовищем в профессиональном смысле.
К четвёртому часу съёмок два осветителя сидели на полу, обхватив головы. Гримёр — тот самый спешно найденный грумер — плакал в подсобке. Оператор разговаривал с котом голосом заложника.
— Мурзифель, — сказал Даниил, входя в павильон. — Что опять?
Кадр был выставлен идеально: имперский флаг во всю стену, чёрный зверь на постаменте, перед ним серебряное блюдо с лососем. Свет мягкий, дым клубится, картинка на миллион.
«Тень», — мрачно сообщил кот.
— Что не так с тенью?
«Она легла не на те усы».
Даниил посмотрел на монитор.
— Мурзифель. Я вижу усы и они прекрасны.
«Ты видишь левую группу усов. Даня, я тебе объяснял: слева ухо. Тень идёт слева, значит, взгляд зрителя уходит влево, значит, зритель видит ухо. Мы это обсуждали!»
— Мы это обсуждали одиннадцать раз!
«Двенадцать. И каждый раз ты со мной соглашался».
Осветитель на полу тихо застонал.
— Хорошо, — сказал Даниил, чувствуя, как под глазом начинает дёргаться жилка. — Переставляем свет. Последний раз.
«И лосось поменяйте, — добавил кот. — Этот я уже надкусил в прошлом дубле, а в кадре должен быть целый. Целостность образа, Даня. Мелочей не бывает!».
Площадка третья. Графика.
Ирис работала одна, в углу лофта, и от неё все держались подальше.
Даниил заглянул к ней под утро.
На её экранах медленно рендерилось нечто. Он присмотрелся — и не сразу понял, что видит.
Мультипликационный Степан Васильевич сидел за столом у окна и пил чай из термоса. За окном, в мягком закатном свете, строился маглев: висели краны, ползли по эстакаде платформы, сыпались искры сварки. Степан отхлебнул, отставил кружку, взял бумагу, поставил подпись. Отхлебнул снова.
И так по кругу.
Играла музыка с потрескиванием винила и мягким битом.
— Это что? — спросил Даниил.
— Ло-фай радио, — не оборачиваясь, сказала Ирис. — Круглосуточный поток. Называется «Спокойные биты, чтобы отдохнуть и построить Империю».
— Ты серьёзно?
— Абсолютно. — Она наконец повернулась, и Даниил увидел на её лице сосредоточенное довольство мастера. — Я изучила вопрос. Такие трансляции люди включают фоном, когда работают или не могут заснуть. Средняя длительность просмотра — три часа семнадцать минут. Три часа, Даниил! Не три секунды!
— И что они увидят за три часа?
— Стройку. — Ирис ткнула в экран. — Каждые двенадцать минут я меняю фон: маглев, купол над Котовском, поля на востоке, Терра-узел в работе. Всё настоящее, я рендерю по актуальным съёмкам. Человек включает музыку, чтобы поспать, а между делом три часа смотрит, как его страна строится.
Даниил посмотрел на неё с искренним уважением.
— А почему Степан Васильевич?
— Потому что он единственный из руководства, кто выглядит успокаивающе, — сказала Ирис. — Я проверяла по фокус-группе. Лилит вызывает тревожность, Хозяин — трепет, а Степан Васильевич пьёт чай, и людям становится хорошо. Он похож на всех их отцов сразу.
На экране мультипликационный Премьер-министр Империи отхлебнул из термоса и подписал очередную бумагу.
За окном строился маглев.
— Ирис, — сказал Даниил. — Это лучшее, что я видел за последние сутки!
— Знаю, — скромно сказала Ирис. — Я всё-таки алгоритм. Я умею считать, что людям нравится!
* * *
К шести
