Колье примадонны - Наталья Николаевна Александрова
Мы подошли к очередной двери, хозяйка открыла ее и протянула руку приглашающим жестом:
– Вот, это здесь…
Комната, куда я вошла, разительно отличалась от остальной квартиры.
Все остальное, что я успела увидеть, было современное, в сдержанных тонах, ничего лишнего, сплошь стекло и металл, здесь же всюду были вышитые салфеточки, подушечки, коврики, старые кресла с потертой обивкой.
Хозяйка перехватила мой взгляд и проговорила с некоторым смущением:
– Вот в этой комнате она и жила, бабушка мужа. И все здесь было устроено по ее вкусу. Я ей предлагала сделать приличный ремонт, заменить мебель, но она не соглашалась, ей так было уютнее. Ну сейчас, конечно, мы все переделаем, но вот муж настаивает, чтобы я куда-то пристроила бабушкины ноты…
Я слушала ее вполуха и оглядывалась.
Да, все здесь было такое старое и вместе с тем такое уютное: туалетный столик с зеркалом, на этом столике были расставлены флакончики и баночки, и еще несколько фарфоровых слоников.
А потом я обернулась…
И увидела картину.
Портрет женщины.
И у меня перехватило дыхание.
Строгое, красивое лицо, высокая прическа.
Длинное вечернее платье из жесткой, чуть отсвечивающей серебристой ткани, а на шее…
Ожерелье из голубоватых камней. В центре – самый крупный, овальный камень.
Скорее всего, сапфиры.
В общем, женщина на портрете была удивительно похожа на манекен, который я нашла в потайной комнате.
Только лицо, конечно, не такое, но было ясно, что тот, кто усадил манекен в кладовке, видел этот портрет и как мог постарался, чтобы было похоже.
На какое-то время я лишилась дара речи.
Не только речи – я ничего не слышала и ничего не видела, кроме этого портрета.
Наконец до меня дошли слова хозяйки:
– В общем, посмотрите, что здесь может пригодиться.
Я с трудом отвела глаза от портрета и посмотрела на хозяйку.
Она стояла перед деревянной этажеркой, где были большой стопкой сложены ноты. Старые, пыльные, сильно потрепанные, в пожелтевших переплетах.
– Ну вы уж тут разберетесь самостоятельно! – проговорила она и вышла из комнаты.
А я снова уставилась на портрет.
Он просто притягивал мой взгляд.
Кто эта женщина?
И почему она так похожа на тот манекен, спрятанный в тайнике в моей комнате?
Этому не было никаких объяснений.
Наконец я решила заняться тем, ради чего меня сюда прислали.
Отвернулась от портрета, вытащила стопки нот из этажерки, разложила их на полу и стала пересматривать.
Ноты были, как я уже сказала, старые, потрепанные и сильно выцветшие.
Был среди них, конечно, «Детский альбом» Чайковского, куда же без него, был «Карнавал животных» Сен-Санса, сонатина Клементи, менуэт соль-мажор Баха. Больше всего было романсов, были и совсем простые детские песенки.
Я перебирала листы с нотами и все время чувствовала спиной взгляд. Взгляд женщины на портрете.
Вдруг дверь у меня за спиной скрипнула.
Я вздрогнула и обернулась.
В дверях стоял высокий худощавый мужчина с коротко стриженными рыжеватыми волосами и светло-голубыми глазами.
– Вы кто? – спросил он удивленно.
– Здрас-сте… – проговорила я смущенно. – Я вот здесь ноты разбираю… Меня Евгения Васильевна прислала…
– Ноты? – переспросил мужчина, никак не отреагировав на Евгению Васильевну, значит, понятия не имел, кто она такая. – Да, хорошо. Я бы не хотел, чтобы их выкинули. Это ноты моей бабушки. Она очень любила музыку. Эти ноты – почти все, что от нее осталось. Ну и еще вот этот портрет… – он перевел взгляд на тот самый портрет, о котором я и без того думала.
– Кстати, а чей это портрет? – спросила я, с трудом преодолев смущение.
– Это Алина Жирардо, – ответил он и внимательно взглянул на меня. – Вы знаете, кто это?
– Нет, – призналась я честно.
– Ну да, откуда… Сейчас о ней мало кто помнит. Это оперная певица, она родилась во Франции, но большую часть жизни прожила в России. В свое время она была очень известна. Ее портрет написал художник Валерий Седов…
– Тот самый? – переспросила я с невольным уважением, вспомнив большие парадные портреты и картины в Русском музее и Третьяковке, и по-новому взглянула на портрет.
– Да, тот самый. – Он перехватил мой взгляд и усмехнулся. – Только у нас не подлинник, подлинник – это слишком дорого. Это копия, но, по-моему, очень хорошая… Она висела в комнате у бабушки сколько я себя помню. Бабушка когда-то работала в театре и рассказывала… Впрочем, это не важно.
Я видела, что он рассердился на себя за то, что разболтался с незнакомой девицей.
– А где подлинник? В музее? – задала я последний вопрос.
Как-то мне не хотелось, чтобы нас застала за разговором его жена. Еще подумает, что я с ним кокетничаю.
– Нет. Насколько я знаю, он остался в особняке, который до революции принадлежал певице…
Тут у него в кармане зазвонил мобильный телефон.
Он достал телефон, взглянул на экран и удалился, мгновенно забыв о моем существовании.
Я пожала плечами и продолжила свое занятие.
Отложила в одну стопку те ноты, которые получше сохранились, и те, которые могли пригодиться в детском саду – детские песенки и тот же «Детский альбом». Понятно, что директриса не разрешит петь с детьми это, как она выразится, старье, но будет многословно благодарить эту… как ее… Викторию Игоревну, как будто она не старые ноты, а новый рояль садику подарила. Ладно, это не мое дело.
С другой стороны я сложила те листы, что, на мой взгляд, уже никому не нужны. И в самый последний момент мне попался в руки особенно старый лист. Бумага пожелтела от времени, нотные знаки были еще вполне разборчивы, а над нотами сильно выцветшими зелеными чернилами были написаны слова на незнакомом языке – должно быть, текст песни или романса.
Вместо заголовка была нарисована картинка: птичка держит в клюве веточку, стилизованную под скрипичный ключ.
Отчего-то при виде этого листа я ощутила странное волнение, у меня даже руки задрожали.
Что это со мной?
Справившись с волнением, я положила странный лист в папку с ненужными нотами. Он ведь был совсем старый, выцветший, да и музыка незнакомая…
Тут как раз снова появилась хозяйка.
– Ну как вы здесь?
– Да, в общем, закончила… Вот это я возьму, а
