Я вернулся за тобой - Полина Довлатова
Держись, Аленёнок. Ты однажды сказала — я волк. Так вот запомни, что я тебе отвечу, когда найду: волк своего оленёнка не бросает. Даже если оленёнок сбежал. Даже если оленёнок его ненавидит.
Особенно — если ненавидит.
Алёна
Ночью мне не спится.
Кровать огромная и мягкая — я в ней тону, как в сугробе. Бельё шёлковое, скользкое, холодное. Подушка пахнет лавандой — правильно, дорого, по-гостиничному.
А я лежу и ловлю себя на том, чего жду.
Жду, что матрас рядом прогнётся под тяжестью. Что тяжёлая рука ляжет поперёк моего живота — по-хозяйски, как на своё законное место. Что в темноте раздастся ворчливое «спи, Аленёнок» и одеяло подоткнут со всех сторон, грубо, как ребёнку, как арестанту, как самому дорогому, что есть.
Я жду человека, который меня предал.
Молодец, Одинцова. Ты лежишь в доме родного брата, который тебя любит, который тебя одиннадцать лет издалека оберегал, который завтра увезёт тебя в новую прекрасную жизнь, — а скучаешь по бревенчатой декорации, по кривым блинам и по запаху дешёвого мускусного шампуня. По лжи скучаешь. Диагноз, Одинцова. Окончательный.
Я поворачиваюсь на бок. Шёлк холодит щёку.
За дверью — заперто снаружи — скрипит стул: охранник устраивается на ночь. В саду под окном хрустит гравий: смена караула. Где-то в глубине дома глухо звучит голос Миши — он опять говорит по телефону, он весь вечер говорит по телефону, тихо, рублено, и я не слышу слов...
Так не говорят с друзьями. Так отдают приказы.
Я накрываю голову подушкой.
Всё будет хорошо. Завтра Миша всё устроит. Завтра начнётся новая жизнь. Мне просто надо уснуть, и утром все эти занозы — перстень, счёт, запертая дверь, чужие глаза на родном лице — рассосутся сами. Утром я снова буду просто счастливой сестрой, которую нашёл брат.
Пальцы сами находят на шее цепочку. Тонкую, серебряную. Перебирают звенья — медленно, по одному, как чётки.
«Опасная ты женщина, Одинцова».
— Дура ты, Одинцова, — шепчу я в лавандовую подушку. — Вот кто ты.
И засыпаю, сжимая в кулаке цепочку, — в шёлковой чужой постели, за дверью, запертой снаружи, в трёх шагах от охраны.
И снится мне не мрамор и не люстра.
Снится дождь, поленница, забор. Гроза лупит по крыше, камин трещит, и большие горячие ладони держат мои — а в них, послушный, ручной, горит маленький жёлтый огонёк.
Огонь, у которого есть хозяин.
Глава 42
Глава 42
Глава 42
Алёна
— Собирайся, малявка. Через час выезжаем.
Миша заходит в мою комнату без стука — сразу после того, как охранник отпирает дверь снаружи. Свежий, гладко выбритый, в костюме, который сидит на нём так, будто он в нём родился. От него пахнет тем самым дорогим парфюмом — красивым, сложным, чужим.
— Куда? — я сижу на краю огромной кровати, в новой одежде, которую вчера привезла молчаливая Вера. Всё по размеру. Всё дорогое. Всё не моё.
— В банк, — говорит он легко. — Помнишь, я тебе про счёт рассказывал? Надо его закрыть, оформить всё как положено. Паспорт твой мои ребята вчера забрали с твоей квартиры, так что документы в порядке. Съездим, подпишешь пару бумажек — и всё, свободна. Дела на десять минут.
— А зачем закрывать? — спрашиваю я. — Разве нельзя просто...
— Мы уезжаем, Алён, — терпеливо, как ребёнку. — Навсегда. Деньги должны уехать с нами. Не оставлять же их этой стране, — усмехается. — Всё, десять минут на сборы. Внизу жду.
Дверь закрывается.
Я сижу и смотрю на свои руки.
Паспорт.
Мои ребята вчера забрали с твоей квартиры.
У них есть ключи от моей квартиры? Или им ключи не нужны? Я не давала... меня никто не спрашивал...
Прекрати, Одинцова. Он твой брат. Он всё делает быстро и жёстко, потому что времени нет, потому что за вами охотятся, потому что...
Потому что.
Я встаю и иду одеваться.
В машине нас четверо. Водитель, Миша, я — и широкий мужчина в тёмном, который сидит на переднем пассажирском и всю дорогу молчит. Ещё одна машина идёт следом — я вижу её в зеркале заднего вида. Тоже чёрная. Тоже тонированная.
Кортеж. Для безопасности.
Я смотрю в окно на пролетающую мимо область — поля, перелески, посёлки, — и ловлю себя на том, что высматриваю среди деревьев бревенчатые дома. Дурацкая привычка последних суток. Как будто где-то там, за очередным поворотом, мелькнёт знакомый забор, пенёк от яблони, дым над баней...
Хватит.
Я сжимаю в кулаке цепочку на шее — я так и не сняла её, я малодушная, слабая, глупая — и заставляю себя смотреть на брата.
Миша работает. Даже здесь, в машине: листает что-то в телефоне, отвечает на сообщения, один раз коротко говорит с кем-то — три слова, отбой. Лицо у него сосредоточенное, деловое. Красивое, взрослое лицо с папиной морщинкой между бровей.
— Волнуешься? — он ловит мой взгляд, убирает телефон. Улыбается.
— Немного. Я никогда... я в банке только карточку студенческую оформляла.
— Ничего сложного. Подпишешь, где скажут. Я рядом буду.
Я рядом буду. Раньше от этих слов у меня внутри теплело. Сейчас — не знаю. Сейчас они почему-то звучат не как «я тебя защищу», а как «я прослежу».
Прекрати. Одинцова. Прекрати.
Банк — большой, стеклянный, в центре Москвы. Не тот, куда ходят студентки за карточками, — тот, где на входе охрана в костюмах и ковры глушат шаги.
Мы идём через зал: Миша чуть впереди, я — за ним, и двое его людей — по бокам от меня. Чуть сзади. На полшага. Ровно на таком расстоянии, чтобы со стороны это выглядело солидно.
А изнутри...
Я вдруг сбиваюсь с шага.
Изнутри это ощущается знакомо. Один справа, другой слева, чуть сзади, отрезая пути в стороны. Так меня вели к фургону. Тогда — за локти, грубо. Сейчас — никто не касается, все вежливы, и всё равно тело помнит эту геометрию. Геометрию конвоя.
«Оценивай обстановку, Аленёнок».
Замолчи. Замолчи, замолчи. Это охрана. Это для безопасности. Меня охраняют, а не конвоируют, это разные вещи, это совсем разные...
— Алён? — Миша оборачивается. — Ты чего застыла?
— Ничего, — я улыбаюсь. — Каблуки непривычные.
Вера купила мне туфли. На каблуках. Я в них как на ходулях — я два месяца прожила в кроссовках и босиком по траве...
Не думать про траву.
В кабинете для VIP-клиентов нас
