Чёрная Пятница! - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

гуще. Запахло палёными листьями.

Из-за угла гаражей, со стороны путей, вышел человек в плаще и шляпе. Тот же рост, та же походка, те же красные нити с полей. Он шёл к окошку, как в первый раз, не спеша, прижимая к груди пачку фотографий.

Дошёл. Наклонился к стеклу.

— Я календарь перевернул… а там снова пустота. Брат. У тебя есть календарь? Мне надо перевернуть. И зажигалку дай. Костры сами себя не разожгут.

Слово в слово. Та же интонация, та же трещина в голосе на слове «пустота».

Первое, что делает грузчик, когда видит проблему, это берёт в руки то, что тяжелее. Я нагнулся и достал из-под прилавка швабру.

— Уважаемый. Календарей нет, зажигалок нет, магазин закрыт на инвентаризацию. Идите в переход, там у вас баян.

Он смотрел на меня сквозь стекло. Пожар в очках потрескивал.

— Мне надо перевернуть.

— Переверните где-нибудь ещё. Три месяца назад вся страна перевернула всё что можно и что нельзя. Уже не смешно.

Я стукнул черенком по внутренней стороне двери. Звук вышел глухой и жалкий, как будто я пытался напугать грозу.

Гость исчез. Не ушёл, не шагнул в сторону, а просто перестал быть, и швабра в моих руках сразу показалась глупой палкой.

Дедовские часы показывали 00:04. Терминал тоже показывал 00:04.

Я стоял, смотрел на цифры, и чувствовал, как внутри поднимается тот особенный холодок. Который бывает, когда в накладной не сходится количество мест.

— Толян.

— А?

— Мы застряли.

— Где?

— В четвёртой минуте первого.

Он подумал, посмотрел на укроп.

— Ну и че, нормальная минута. Я в девяносто шестом три дня в понедельнике жил после Нового Года. Просыпался, а всё понедельник и понедельник.

Гость снова вышел из-за гаражей.

На этот раз я его не дослушал. Едва он наклонился к стеклу и открыл рот, я нащупал под прилавком тумблер и надавил.

«Заря» ударила фиолетовым. Сквозь армированное стекло свет показался белым, он залил крыльцо, лоток, шляпу, фотографии. Гость даже не пошатнулся. Стоял в этом свете спокойно, как стоят под душем после долгого дня, и с плаща у него потянулись струйки дыма.

Он тлел. Сначала поля шляпы, потом борода, рябина в ней вспыхнула гроздьями, как гирлянда. Он поднял лицо к прожектору и улыбнулся своей грустной улыбкой.

— Тепло, — сказал он. — Спасибо, брат. Хоть кто-то разжёг.

Плащ осыпался пеплом. Пепел лёг на крыльцо ровной горкой, дождь смешал его с красным в грязь, и фотографии, которые он прижимал к груди, упали в эту грязь и остались лежать сверху, целые.

Я убрал палец с тумблера ровно на третьей секунде. Сердце стучало, лампа над окошком остывала с тонким звоном.

Раздался бумажный звук перелистываемой страницы. Крыльцо стало чистым, пепел исчез, фотографии тоже. Из-за гаражей вышел человек в плаще.

Дедовские часы и терминал показывали 00:04.

— Ладно, — сказал я вслух. — Не бить. Не жечь. Понял.

На четвёртый раз я решил молчать. Сел на табурет за прилавком, взял конспект по логистике и сделал вид, что в ларьке нет ни окошка, ни гостя, ни красного дождя. Обычный вечер, обычный кассир, обычный сопромат.

Мишаня стоял. Просто стоял у окошка, наклонив голову, и ждал, а дождь стекал с его шляпы в лоток. Через полчаса лоток наполнился до краёв и капли стали переливаться на бетон.

В зале становилось жарко. Сначала я решил, что это обогреватель, и выключил его. Потом пощупал стену, и стена оказалась тёплой, как батарея в ноябре. Телефон показывал за окном плюс тридцать один.

Пакеты с чипсами на стеллаже вздулись первыми. Они надувались медленно, как подушки безопасности в замедленной съёмке, и один лопнул с хлопком, разбросав паприку по плитке. Котя подпрыгнул, шикнул на чипсы и залёг под прилавок, вытянувшись на кафеле, где ещё оставалось хоть немного прохлады.

Хлеб пожелтел. Я смотрел на батоны в упаковке и видел, как корка идёт трещинами, как желтеет, сохнет, сворачивается по краям. И вот уже на полке вместо хлеба лежат сухие листья, кленовые, с прожилками, а пакет висит на них пустым мешком.

В холодильнике за стеклом что-то щёлкнуло. Потом ещё раз, и я понял, что это крышки на бутылках с пивом отскакивают от давления. Пиво кипело. Мелкими пузырями, как чайник перед свистком.

Воздух пошёл дымом. Не от чипсов и не от холодильника, а тем самым дымом от палёной листвы, который до этого тянуло только через вентиляцию. Теперь он был везде, я закашлялся и полез под прилавок за тряпкой, чтобы дышать через неё.

Тень моя, между прочим, кашлять не стала. Голову держала ровно. Принципиальная моя.

Из банки на прилавке донесся хрип. Я поднял голову и увидел, что рассол пожелтел, стал цвета дешёвого коньяка из ларька у вокзала, а Толик в этом рассоле закатил глаза и медленно, с чувством, тянул что-то про северный ветер, этап и колючую проволоку. Пел он мимо нот, но с душой, а голос из банки шёл гулкий, будто из подземного перехода.

— Толя. Толян, ты чего?

— … по тундре, по железной дороге… — ответил Толик и не открыл глаз.

Я задыхался. Дым стоял до потолка, лопнул второй пакет, в холодильнике брызнуло стекло. Гость за окном стоял неподвижно, и в его очках рябины горели уже так ярко, что армированное стекло над лотком начинало плыть по краям, как леденец на солнце.

Я врубил Зарю, сжигая Мишу дотла…

Шелест бумаги…

Дым исчез. Чипсы лежали ровно. Хлеб был хлебом. Рассол в банке пришёл в норму, и Толик хлопал глазами и спрашивал, чего я на него так пялюсь. За гаражами появился человек в плаще.

Дедовские часы показывали 00:04.

На экране, под временем, где раньше стояла дата, что-то мигнуло. 03.09.2026. Потом строчка дёрнулась и стала 03.09.1993. Потом год исчез вовсе, и вместо него встал лежащий на боку знак бесконечности, который на зелёном экране смотрелся как очень усталая восьмёрка.

Я сел на табурет и заставил себя думать.

Так… Временные Правила висят на стене. Два пункта. Скидка и календари. Про второе сентября там ни слова, никто не запрещал произносить эту дату, и значит, это не нарушение, за которое Магазин карает. Это просто ошибка обслуживания. А ошибки обслуживания… ну, исправляются обслуживанием.

Так. Что мы знаем о клиенте.

Клиент застрял. Он приходит, просит перевернуть календарь, потому что ему нужно, чтобы день кончился, а день не кончается. Каждый раз, когда я делаю что-то не то, страница перелистывается, и мы снова в четвёртой минуте. Каждый раз, когда он получает календарь, судя по всему, происходит то же