Чёрная Пятница! - Кирилл Геннадьевич Теслёнок
— Толя, — сказал я и развернул банку к рольставням. — Глянь. Кто это? Какой-нибудь Стёпа Тощий?
Толян прищурился, прижался щекой к стеклу и долго молчал, что для него уже само по себе аномалия уровня «третий глаз».
— Слыш, Денчик, — сказал он наконец, и в сиплом басе впервые не было ни грамма уверенности. — А этого я не знаю.
Я даже отвлёкся от окна.
Толян знал всех. Каждую тварь Чернопрудова он мог назвать по кличке и рассказать, из какого подъезда и что с ней не так после «аварии». Безликий с теплотрассы был у него Костяном, Мистер-Третье-Сентября был Мишаней, и даже на самую жуткую ночь у него находился какой-нибудь «Витёк, он просто после армии странный».
А тут он не знал.
— Не местный, — уточнил он, и голос у него сел ещё ниже. — Вообще не отсюда. Даже не с района.
Фигура уже подходила к козырьку. Я вернул банку на место, поправил бейджик и шагнул к окошку.
За спиной раздался тихий бульк.
Я обернулся. Толян медленно, очень медленно опустил веки, будто ему в рассол насыпали снотворного. Голова качнулась и осела на самое дно банки, к укропу. Со дна поднялся один пузырь, лопнул под капроновой крышкой, и всё.
Дальше он не двигался. Не моргал, не булькал, не пытался жевать укроп. Обычная банка с чем-то мутным и синюшным, муляж из ларька приколов.
Он притворился мёртвым. Толян, который на ломящуюся в дверь тварь орал «иди сюда, я тебе кадык вырву», не имея ни рук, ни ног, сейчас лежал на дне и делал вид, что его тут нет.
Я взял это на заметку и повернулся к бронестеклу.
Гость постучал. Не костяшками, а всей ладонью, плоско, три раза, словно проверял стекло на прочность или на температуру.
Вблизи он был ещё бледнее, чем казался с улицы. Сначала я решил, что дело в подсветке. Может, игра света от зелёного экрана Терминала или синего неба. Но экран стоял у меня за спиной, а зеленца была у Гостя на скулах, на груди, на пальцах. Такой цвет бывает у молока, которое оставили на подоконнике на два дня и накрыли блюдцем.
Он улыбался.
Улыбка была широкая и, в общем, доброжелательная, если не смотреть на неё дольше секунды. Зубы ровные, но их было слишком много. Они начинались там, где положено, и уходили дальше, за щёки, туда, где у людей уже щека и ничего больше. Дёсны над ними горели неестественным розовым, словно воспаленные.
Зубы при этом были неестественно белые, словно их отбелили в лучшей стоматологической клинике.
Родственник Многозубки? Надеюсь, он ко мне не в претензии… Пусть по этому поводу с Сергунькой разбирается.
— Добрый вечер, — сказал я. — Магазин работает. Чем могу помочь?
Гость наклонился к окошку, и кожа на его шее собралась в складки. Тяжёлые, толстые, как на свитере, который взяли на три размера больше и натянули на вешалку. Складки съехали к подбородку и остались там лежать.
Суставы при этом не хрустнули. Я ждал хруста, а услышал звук, с каким скручивают мокрый резиновый шланг, с тихим пенопластовым скрипом внутри.
— У вас тут так… уютно, — сказал он. — Внутри.
Он говорил медленно, на выдохе, с расстановкой, как человек, который недавно выучил язык и гордится каждым правильно поставленным ударением.
Я смотрел ему на грудь. Грудь при словах поднималась, а не опускалась. Выдох шёл наружу, а воздух при этом набирался внутрь. Как он это делал, я решил не выяснять.
— Стараемся, — ответил я. — Обогреватель, свет, ассортимент. У нас Чёрная пятница, всё минус пятьдесят.
— Я нездешний, понимаешь? — продолжил он, не слушая. — Издалека. Приглядываюсь к местным порядкам. Привыкаю.
— Бывает. А откуда вы, если не секрет?
Улыбка на секунду пропала. Лицо без неё сделалось растерянным, чуть расстроенным, как у человека, которому задали вопрос, а ответ он оставил в другой куртке.
Потом улыбка вернулась вся сразу, целиком, и зубов в ней снова было с запасом.
— Там, откуда я, очень жарко. И тесно. Очень тесно. — Он откинулся назад, и кожа на его лице разгладилась, натянулась до блеска, как на барабане. — Приходится влезать в чужую шкуру, чтобы тебя принимали. Понимаешь, о чём я?
Я понимал ровно столько, чтобы быть готовым тут же броситься к прилавку и врубить тумблер.
— Понимаю, — сказал я. — У нас говорят «дресс-код». Тоже неудобно, но без него в приличное место не пустят.
Он засмеялся. Смех был тихий, скрипучий, и на нём я насчитал зубов ещё больше, потому что уголки рта разошлись почти до ушей.
— А ты, погляжу, прямо как я. Тоже любишь чужую шкуру примерить.
Я вежливо улыбнулся, потому что ничего не понял. Какая-то философия пошла, а с философами во втором часу ночи спорить бессмысленно. Пусть говорит, лишь бы не за прилавок.
— Жилетку выдали, — сказал я и потянул за край синей фирменной ткани. — Фирменная. Своя у меня скромнее.
Гость снова наклонился. Складки съехали к подбородку. Он разглядывал меня с интересом, с каким бабки на рынке разглядывают мясо на кости, прежде чем спросить, свежее ли.
— У тебя отличная посадка, — сказал он с искренним одобрением. — Кожа плотно прилегает к костям. Нигде не провисает. Сам шил или выдали?
— Родители постарались, — ответил я. — Гарантийный талон утерян, но пока держится.
— Хорошая работа. Бережная. — Он кивнул, и при кивке что-то внутри его шеи снова скрипнуло пенопластом. — У меня хуже. Спешил, брал что было.
Я решил, что комплименты кончились и пора переводить разговор в деньги. Деньги я понимаю лучше, чем метафоры.
— Заказывать что-нибудь будете? — спросил я и положил ладонь на лоток. — Сигареты, вода, лапша. Всё минус пятьдесят. Пакет нужен?
Он посмотрел на лоток, потом на меня, и рассмеялся так, что дёсны стали видны целиком, красные и воспалённые до самого горла.
— Пакет? Нет. — Смех оборвался, и он покачал головой почти с сожалением. — Я не смогу расплатиться. Мою валюту ты не примешь. Мне бы… войти.
Он снова прижал ладонь к бронестеклу. Под ладонью стекло не запотело.
За спиной у меня было тихо. Котя сидел линейкой, Толян лежал на дне и делал вид, что он огурец. Красный дождь мягко стучал по козырьку, и в лотке блестели остатки ржавой воды после Мишани.
Ночной приют, значит.
Я скосил глаза на Терминал. Экран горел ровным зелёным, никаких красных надписей, никаких подсказок. Ящик ждал, что я сам разберусь, кто там у меня за стеклом: клиент на пять тысяч плюс бонус или
