Преданная. Любовь и долг - Лия Султан
— Сорок пять. Я посмотрела её биографию и соцсети. Разведена, детей нет.
— Если бесплодная — хорошо. А если получится, то дели всё на четверых. Такие шалавы не упустят своего.
— Дядя станет папой в пятьдесят два. Жанель беременна.
— Я знаю, — цежу сквозь зубы. — Зачем напоминаешь мне об этом?
Я прекрасно знаю, что Тамерлан сделал Жанель ребёнка. И этот старый хрен тоже разродился. Аиша проговорилась, что у них мальчик.
Вот она — ирония судьбы: человек, которого я ненавижу, каждую ночь имеет мою бывшую жену. Моя дочь живёт с ним под одной крышей.
— С тобой невозможно разговаривать, — рявкает Сара. — Сам никогда первый не звонишь и делаешь вид, что все тебе должны.
— В отличие от вас двоих я работаю, а не снимаю сливки.
— Да пошёл ты, — шипит сестра и бросает трубку.
В гневе я замахиваюсь и швыряю мобильный в стену. Он ударяется о стену с громким стуком и падает на пол. По экрану расползается паутина трещин, внутри меня всё то же самое.
Через пару секунд дверь распахивается, и влетает испуганная секретарша.
— Анвар Касымович, что случилось?
— Вон! — рявкаю я. — Вон отсюда!
Она вздрагивает и вылетает из кабинета. Я несколько мгновений смотрю на закрывшуюся дверь и провожу рукой по лицу.
Папа… старый чёрт на пару с Тамерланом. И это я, по их мнению, паршивая овца.
Поднявшись, иду к высокому шкафу в углу кабинета, открываю шкаф, где на полке стоит початая бутылка виски и бокалы. Наливаю себе двойную порцию, возвращаюсь к креслу и пью.
Горло жжёт, как и нутро. Глядя в стену, в которую впечатался мой телефон, я вспоминаю маму. Она всегда была на моей стороне. Всегда любила меня безусловно и без вопросов. Она понимала меня, когда никто не понимал. Она прощала мне всё, даже когда я не заслуживал прощения. Она была единственной, кто любил меня таким, какой я есть. А теперь её нет.
Я делаю ещё глоток.
Мне сорок лет. Я успешен. У меня есть бизнес, деньги, связи. Но я чувствую себя так, будто жизнь проходит мимо. Все вокруг хотят меня наебать. Отец женится на молодой шлюхе. Дядя — на моей бывшей жене. Моя дочь живёт с ними и называет его отцом. Да, по-своему, но отцом. А что я?
Я допиваю виски, ставлю стакан на стол и нажимаю кнопку селектора.
— Карина, зайдите ко мне.
Она не заставляет себя долго ждать, входит осторожно и стоит на пороге, опустив глаза. Святую наивность из себя корчит. Такая же шлюха, как и остальные.
— Подойдите ближе, — приказываю.
Карина слушается беспрекословно и останавливается напротив стола.
— Ещё ближе.
Она делает шаг, поднимает на меня свои блядские глаза, и внутри меня распускается тёмное, злое удовлетворение, а паутина только разрастается.
— На колени.
Девочка замирает и смотрит на меня в замешательстве.
— Анвар Касымович…
— Работай.
Карина медленно опускается. Я расставляю ноги шире, залпом допиваю виски и ставлю стакан на стол.
Она скользит пальцами по ткани брюк, расстёгивает ремень и облизывает губы, прежде чем ими поработать. Смотрю на неё сверху вниз, чувствуя, как гнев превращается в тупое, механическое удовольствие.
Но когда всё заканчивается и она, поперхнувшись, кашляет, я не чувствую ничего. Ни облегчения. Ни радости. Ни эйфории.
Вечером я возвращаюсь домой, и даже это проходит по инерции, на автомате. Ясмин встретит меня всегда при полном параде, с готовым ужином и пустыми разговорами о том, куда мы движемся. Мне это надоело, но я терплю. Потому что иначе — совсем пусто.
Открываю дверь кард-ключом, толкаю её и попадаю в квартиру. Внезапная темнота обрушивается стеной, и я тут же бью по выключателю сбоку. Нет запаха еды, нет никаких посторонних звуков и не слышно её голоса.
— Ясмин? — зову я, но она не отвечает.
Заглядываю в гостиную - пусто, на кухне стерильная чистота, будто и не живёт никто. Где зажжённые свечи, чайник, фрукты в вазе?
Уже догадываюсь, что произошло, но всё ещё цепляюсь за её образ и прохожу в спальню. Туалетный столик абсолютно голый. Нет её косметики, расчёски, духов. Нет ничего, что обычно ассоциировалось с ней.
Свернув в гардеробную, включаю там свет и взираю в неверии на пустые полки и такие же пустые вешалки. Обуви нет, сумок нет, украшений нет. Ничего и никого нет.
Ясмин ушла.
Пошатнувшись, хватаюсь за ближайшую полку. Удаётся выстоять, но я всё равно возвращаюсь в спальню и падаю на кровать. Глядя в потолок на светящуюся люстру, я закрываю глаза, и всё, что мне сейчас хочется, — смеяться от души. Ржать в голос, чего я не делал очень, очень давно. И я делаю это, потому что никто мне не запретит. Я смеюсь, и нити паутины в моей душе дрожат, но не рвутся.
— Шлюхи, — бормочу я, — шлюхи.
ЭПИЛОГ
ЭПИЛОГ
Год спустя
Жанель
Глаза распахиваются как-то слишком резко и сразу, как если бы я снова услышала по радионяне плач сына. Но нет, тишина. Я лежу на боку и понимаю, что уже рассвело, по тому, как солнце просачивается сквозь плотные портьеры.
И вот именно тогда до меня доходит, что Альтаир проспал всю ночь, а вместе с ним и я. Впервые за последние несколько месяцев. Уголки губ сами собой ползут вверх от осознания собственного счастья — такого большого, понятного, осязаемого. Когда ловишь такое состояние, хочется подольше оставаться в нём, лелеять его и запомнить ощущения, от которых в груди так тепло-тепло, что ты физически можешь почувствовать это.
Обернувшись через плечо, вижу Тамерлана. Он спит на боку, но далековато от меня — видимо, отодвинулся ночью, когда я ворочалась. Его лицо расслаблено, седина на висках серебрится в утреннем свете, дыхание ровное и глубокое. Летом он спит без пижамы, в одних боксёрах, и сейчас его грудная клетка медленно поднимается и опускается. Это завораживает.
И всё-таки, как же я его люблю. Иногда мне кажется, что это сон и, проснувшись, я окажусь в той точке до нашего сближения. Но если бы так случилось, то я бы, не задумываясь, повторила всё ещё раз и снова прошла этот путь к нему — моему единственному, нежному, настоящему.
Повернув голову, сжимаю пальцами подушку и закрываю глаза, наслаждаясь спокойными минутами. Внезапно на мою талию ложится
