Усилитель 7. Тройка, семёрка, туз - Алексей Урусов
— Он же автомобиль под удар ставит, чтобы нас защитить, — пронзает меня мысль. — … Да кого «нас»???… — осознаю я горькую истину, пронизывающую мой мозг. — Я же один остался!
— Нет, не один, — как-то равнодушно и отдалённо спорю сам с собой. — Ребята же за меня бьются; и пока есть хоть один человек, готовый встать в строй рядом со мной, я не один. И дети, наши с Машей дети, остались — целый дворец! Как они теперь, без мамы-то? Кто их так любить будет, как она? Не должны же дети расти без любви, не правильно это.
Ракета, выпущенная по автомобилю, буквально сносит прикрывающую меня «Волгу» с шоссе в кювет. И я вижу, что там, в кювете, подальше, лежит на боку и горит «Москвич» сопровождения тайной полиции. Его что, тоже расстреляли? Рядом с ним чьё-то безжизненное тело. Но кто это, понять не могу: жизни в человеке нет и опознать его по энергетической картинке не получится. А глазами не видно — далеко, да и лежит от ко мне ногами.… Видимо, не так мало времени я был без сознания, раз пропустил, как обстреливали и вывели из строя и эту машину.
Эти мысли проносятся в голове вместе с коротким взглядом, брошенным на полыхающий автомобиль. Мир всё больше становится выпуклым и реальным, а дымка, подёрнувшая его, отступает. Слышу сухой стрёкот автоматов и вижу, как мои охранники на дороге падают, сражённые пулями. Раскачиваюсь, стараясь встать… и вновь меня от нападающих закрывает машина — бежевый «Москвич»: из него выскакивает моё «сопровождение» из тайной полиции и службы внешней разведки и начинает стрелять из пистолетов в направлении противника. Машину окутывает облако — видимо, перед тем, как покинуть машину, водитель активировал дымовую завесу, которая колеблясь на слабом ветерке, ползёт в низину.
Ярость клокочет во мне: — Убить всех! За Машу, моих детей и охрану. Чтобы мозги у каждого были в кашу, как у медведя, что я убил, защищая детей на Байкале! Порвать их всех до единого! В лоскуты! В фарш! Чтобы орали от боли и мучились и молили о наступлении смерти! А смерть не приходила, и они корчились в судорогах, проклиная тот день, когда решились на это преступление. И всех, кто это готовил, найти. И каждому пулю в лоб!
Собираю дар для удара, одновременно выискивая нападающих. Но чувствую, что выделить вражеских солдат на общем фоне не успеваю: сознание, которое я с таким усилием стараюсь удерживать, плывёт, и вот-вот покинет меня; мысли начинают путаться. Это как же по нам шарахнули и чем в меня попали, и, наверное, не раз, что даже дар не помогает хотя бы ненадолго остаться в сознании⁉ На последнем дыхании выпускаю весь дар, «размазывая» его тонким слоем по округе. Дыхание точно было последним. Удара о землю я уже не почувствовал.
* * *Тук-шшш-тук, шшш-тук-шшш, тук-шшш-тук: под счастливый гвалт детей, высыпавших из автобусов, проходим через автомобильную стоянку и направляемся к зданию аэропорта и колёсики моего чемодана негромко постукивают на стыках плитки.
Вращающиеся двери аэропорта впускают нашу толпу. Шум, производимый детьми, не исчезает — он просто скрадывается на фоновом шуме аэропорта — движении большого числа людей и их разговоров, шуме работающей техники, объявлений о прибытии и отправлении рейсов, тонет в громадном здании, уносясь куда-то вверх.
Зарегистрировавшись, направляемся в свой терминал — по очень-очень длинному коридору. Толпа мелкоты, кружившая вокруг нас с Машей, тут же исчезает — точнее, перебегает на горизонтальный эскалатор, неспешно везущий их из зала в зал, и с довольными моськами «катается».
Тук-тук, тук-тук: мы переходим через тамбур в зал вылета и видим лётное поле со стоящими на нём самолётами. Гомонящая толпа детишек, опекаемая со всех сторон воспитателями, бросается к панорамным стёклам.
Старшие ребята и девчата идут неспешно, хотя мой дар позволяет видеть их настроение — не менее радостное, чем у младших: как же — всей «семьёй», всем приютом в отпуск, на юга. Впереди нас идёт небольшая группа девушек, которые по очереди, бережно держа и периодически передавая друг другу, несут две маленькие люльки — мальчик и девочка, родившиеся у нас с Машей, мирно посапывают. Они, наверное, самые спокойные сегодня и не понимают, что это — первое в их жизни путешествие.
Отпуск… Мои прежние отпуска, точнее каникулы, были ещё в детстве и ранней юности. Так что настоящий отпуск у меня впервые.
Тук-шшш-тук, шшш-тук-шшш — маленький чемодан, в котором собрано всё, что может потребоваться маленьким человечкам, несу с собой в самолёт: Маша впервые везёт в дороге таких малышей и опасается, как бы чего не забыть и на всякий случай всего «нужного» заготовила с запасом.
* * *Утром просыпаюсь по графику и спускаюсь на пробежку; Маша мирно посапывает, оно и понятно: мелкота пару раз за ночь её подзывала, вот жена и не выспалась; умеют и любят наши дети устраивать ночные концерты дуэтом: такие рулады выводят, что заслушаешься. Около дворца и на пляже пустовато: слишком рано для «туристов», но вижу, что большинство из старших ребят уже разминаются или даже бегут по кромке моря.
Черноморская волна мягко набегает на берег: шшш-шшш-шшш; она не сильно бьёт по камням, облизывает песок и с тем же тихим шелестом уползает в море, оставляя после себя пятна пены.
Пробегаюсь, купаюсь и возвращаюсь во дворец.
В нетерпении жду в фойе, когда проснётся и спустится гость, прибывший под утро. Меня не стали будить, чтобы с ним увидеться, а зря… пока есть время, разговариваю с детьми и читаю книгу младшим.
Наконец вижу, как по лестнице, слегка постукивая рукой по перилам, торопливо спускается мой взводный по службе в морской пехоте. Срываюсь к нему, крепко обнимаемся.
— Потише, потише, не дави так; я хоть и «Танкист», но брони на мне нет, — лейтенант Валентин Ходырев улыбается, призывая меня умерить пыл, хотя себя в силе объятий явно не ограничивает.
С той же широкой улыбкой он смотрит на меня: — Спасибо тебе от всех нас. И пацанов вывел, и лейтенантом стал, и Героем… Радуется душа за тебя!
Я улыбаюсь в ответ: — А то! У меня же учителя были ого-го-го — лучшие! Ты, капитан Трегубенко, старший лейтенант Козлов — ведь
