Часовой памяти - Коллектив авторов
– Постукивает что-то? – гадательно произнес земляк Федора Конюхова.
– Где?
– За калиткой. Я давно уже прислушиваюсь…
– Соседка Ираида вечернюю пробежку совершает. С лыжными палками… Тетка не без юмора. Особо любопытным встречным жалуется на склероз: «Палки взяла, но лыжи дома забыла». А сама при этом хихикает. Бегает каждый вечер. Без скидки на погоду и бомбардировки.
– С головой у неё в порядке? – вежливо осведомился Петр.
– Более чем. И у соседа напротив крыша тоже на месте… У которого новогодняя гирлянда за окошком полыхает… Это тебе, свежему человеку, кажется диким: как можно совершать вечерний променад и наряжать ёлку под визг крупнокалиберных пуль.
– Истину глаголешь.
– Ну а ты сам разве не втянулся в прифронтовой быт? В полутора километрах отсюда мины хряпают, а мы с тобой грызем яблоки, да толкуем за жизнь… И Антонина туда же. Слышишь, как беззаботно щебечет с хозяйкой?
Наконец-то скорострельная хлопалка угомонилась. Наверное, выпуляла весь боекомплект. А может, пушкари решили больше не поганить благостный вечер чужеродными звуками.
– Погодка – действительно чудо, – согласился гость. – Чистая тебе невеста во время венчания… Знаешь, – добавил он после непродолжительного раздумья, – я иногда удивляюсь нашему Федору. Ездит, летает, плавает. Как будто есть на белом свете места краше наших…
Мы выпили за Федора, за предоставленную возможность наполнять стаканы тонкого литья вином и снегопадом, за дам. И, конечно же – за праздник, который всякий раз приходит в твой дом вместе со сродственной душой.
Беженцы
Нет, пожалуй, ничего печальнее слез осиротевшего ребенка, стенаний бегущей полосой отчуждения электрички и голосов птичьих стай над растоптанной танками землей.
Гуси идут низко, тревожа крыльями сгустки туч и пахнущие горелым железом дымы пожарищ. А с земли их провожает взглядом мужичок в матерчатом бушлате болотного цвета и кепке-восьмиклинке, которая вышла из моды задолго до рождения теперешнего её хозяина.
– Граждане! – кричит мужичок. – Скиньтесь рабу божьему Леонтию Копейке по перышку, и я полечу с вами туда, где не надо разводить в печке огонь!
И хотя вопль-просьбу глушит орудийная канонада, в голосах диких гусей хозяину кепки-восьмиклинки слышится сочувствие к бескрылому существу.
Птицы словно говорят: «Мы бы устроили тебе прогулку под облаками, но у тебя слишком много работы внизу, на земле».
Впрочем, Леонтий и сам догадывается об этом. Чем ближе подходил к околице своего села, тем чаще попадались истерзанные осколками яблони, которые каждую весну наряжали обочины в подвенечные платья. Однако время и война беспощадны к любой, даже самой дивной, красоте, а если от фруктового дерева брать всё, то его плоды измельчают до размеров грецкого ореха.
Притененное козырьком кепки, лицо мужичка сродни червивому яблочку. Неухоженное, под глазами дряблые мешки.
Эти мешки – любимая тема для насмешек соседа, егеря Веньки Прокипа, который вместо приветствия орал через забор:
– Ой, Лявон да Лявониху любил! Ой, Лявон да Лявониху прибил! – и тут же переходил на язык предков-галичан. – Лявон, гроши дэ?
– В мешках, – покорно откликался тот.
– А мишкы дэ?
– Пид очыма, звисно…
Леонтию послать бы Веньку куда подальше, но у того брат – хозяин всей округи, единственный работодатель. Помимо многих тысяч земельных наделов, владеет ликеро-водочным заводиком, цехами по переработке даров сада-огорода.
– Мой братуха – долларовый миллионер, – хвастается Венька. – К губернатору без стука заходит. Позавчера, в день моего варенья, часы наручные подогнал. Стоят они как твои три хаты вместе с сараями. И перстень штучной работы тоже его подарок. Видишь: на нем три буквы ВИП? Вениамин Иосифович Прокип и вип-персона в одном лице.
Леонтий только разводит руками, признавая тем самым превосходство всего, включая двухэтажный коттедж, что находится по ту сторону забора. Да и кто он такой, чтобы возражать этому кабану в форменной тужурке, на зеленых петлицах которой золотые кубики – знаки принадлежности к избранным мира сего? Такое же обездоленное, как и придорожные яблони, существо низшего порядка.
Вроде бы лямку тянул исправно, однако капиталов и медалей за доблестный труд так и не нажил. Жена Софьюшка под стать мужу трудяга, но болячек имеет больше, чем выходных платьев.
Правда, Леонтий без зависти взирает на чужое добро. На кой ляд ему золотой перстень? Возись с ним, отмывай каждый вечер от мазута и коровьего дерьмеца.
А что касается подначек, то у него тоже есть чем ответить. Мысленно, конечно. Иначе со свету сживут.
Поэтому-то никому не рассказывает о Венькиной причуде, которая, по его мнению, куда потешнее мешков под глазами. А чудит егерь, можно сказать, без бубна и баяна. Насверлил дыр в крыше кирпичного коттеджа и теперь день-деньской следит за перемещениями жены-фельдшерицы по селу. И не приведи господи заговорить ей с каким-нибудь старпером, который держится на земле благодаря клизме и капельнице. Такой допрос с пристрастием учинит на сон грядущий, что фельдшерица начинает завидовать бедуинке, которой дозволено взирать на мир исключительно через тряпичную амбразуру.
Однако воспоминания оказались такими же быстротечными, как и порожденное зенитной ракетой облачко. Вот оно, вспухло среди смурноликих облаков и тут же растворилось в сыром воздухе.
И на Венькины подначки он больше не в обиде. Егерь, конечно, задавака изрядный, но кто без изъяна и персонального горба? Да и не о прошлом его мысли. Всё, что заботило прежде, поблекло, словно луна на исходе ночи.
Поэтому Леонтию порой начинает казаться, будто он родился не полсотни лет назад, а ровно в тот день, когда громокипящие стрелы пронзили благодать бабьего лета.
И хотя от страха сделалось неуютно внутри, держал себя так, как и полагается мужику. Велел забившейся под кровать Софьюшке собрать самое необходимое, затем выпустил на волю петуха с курами и двух кабанчиков.
– Идите с богом, – приказал. – Как-нибудь прокормитесь до нашего возвращения.
Гончака-полукровку Пирата намеревался взять с собой, однако тот, едва освободившись от ошейника. подался по своим собачьим делам.
Корову Майку решил вести на поводу. Вроде бы и смирная от роду, только кто знает, как поведет себя при новом обстреле.
Уходили под автоматную трескотню. Через огород, где обезвоженными голосами переговаривались кукурузные листья, миновали примыкающую к селу полезащитную полосу, и дальше – степной дорогой, которую с двух сторон обступили дозревающие подсолнухи.
Впереди – Леонтий, за ним, почти наступая хозяину на пятки разношенными копытами, топает Майка, а замыкает процессию Софьюшка.
Задевая обтянутыми кофтейкой угловатыми плечами корзинки подсолнечника, вытирает слезы передником, на котором изображен молодцеватого вида гражданин с черпаком в пухлой руке.
– Ты бы фартук-то сняла, – раздраженно говорит Леонтий. – Он, гад, пахнет борщом, который остался на обеденном столе. Да и если встретим кого – засмеют.
– Нормальные люди сейчас добираются до таможни по асфальту, – всхлипывает жена, отстраняя лицо от угодливо склонившихся корзинок. – И только ты повел нас неизведанной дорогой…
– Это тебе она неизведанная, – пуще прежнего сердится Леонтий. – А моей заднице здесь каждая колдобина знакома. Тридцать лет округу трактором топчу. Поэтому не
