Прогулка не будет скучна. Этюды о стихах - Борис Рогинский
«Казанский вокзал» обращен к возлюбленной, которую поэт покидает ради смерти. Смерть сопрягается с предстоящим путешествием: растворение в «страшных толпах», в Азии, в пространстве. То, что Тютчев назвал «уничтоженьем». Смешаться с миром дремлющим, следить мотылька полет незримый. Шешолин ехал «опять собирать туман», волноваться «травинкой в крещеной орде». И ему стыдно за измену: измену со смертью. Последние строки стихотворения «И трясется ценитель восточных стран / здесь, на полке, лицом к стене» тоже читаются как о смерти. Нет, не о смерти, о ее близнеце, как у Гераклита: «…у бодрствующих единый общий мир, во сне же каждый уходит в свой собственный» – читай: отворачивается к стене. О Гераклите вспомнил Шешолин в другом стихотворении, пытаясь то ли разгадать, то ли напророчить собственную смерть: «И в случайной одежде, / и умру я шутя, / и на случай в надежде, / и, как прежде, дитя»… Не дожив до тридцати пяти, был по ошибке выкинут из окна в Даугавпилсе… «Речкой сонной и зыбкой / меж поваленных плит / бродит с тихой улыбкой, / все забыв, Гераклит».
В «Перегоне» смерть видна из окна. В «Казанском вокзале» герой уезжает в смерть, здесь он убегает от нее. Смерть на промышленной окраине Москвы: она ночует «в блоковых бараках / египетских кубических заводов, / и под угольник строятся дома, / и окна загораются в затылок: / арифметическое небо окон!..» Мертвой видел Шешолин современную цивилизацию, поэтому, может быть, за этими строками ничего метафизического и не таится. Хотя слова идут так густо, что постоянно уводят от простых объяснений. «Египетские кубические заводы» – ну ясно, речь о гигантских сооружениях, воздвигнутых тысячами людей, лишенных собственных судеб, а то и жизней ради великой стройки. А. Ф. Белоусов (далее – А. Б.) остроумно сравнил это описание с толстовским «Люцерном»: у Толстого новая «прямая, как палка, набережная» и стоящие на ней «прямые четвероугольные пятиэтажные дома». Люцерн и Москва – не далековато ли? У Шешолина не было долгой и поэтически пережитой жизни в столице, в отличие от Ленинграда, где он мыкался год, учась в Политехническом институте. Не выдержал, сбежал в Псков. Ленинград – Петербург – вот уж что точно «под угольник». Нелюбовь к петербургской геометрии пошла, возможно, от «дух неволи, стройный вид» через «высокий дом», на который «глядел я косо. Если в эту пору / Пожар его бы охватил кругом…» (дальше всем известно), через горемык Пискарева и Башмачкина, к «духом немым и глухим полна была для него эта пышная картина…» (да, конечно, это про нечистого, но ведь герой, созерцая Английскую набережную, вполоборота стоял к каменным молчальникам у Академии художеств, и что-то не верится, что совсем без них обошлось) и дальше – к «лакированному кубу», разрезающему «линию» Невского («Ощущение Сфинкса и пирамид сопровождает мой роман „Петербург“»). «…Какой мутант из недр твоих грядет?» – тут уже страх московский, страх ожившей мумии (не мог Шешолин пройти мимо Брэма Стокера и «Носферату»): ведь и Мавзолей-то – постройка египетская и под угольник. Окна в затылок – это и колонна на марше, и расстрел «ценителя восточных стран», лежащего «лицом к стене». Правда, страшно. Бежать.
Наутро страхи кажутся детскими: «А утром выплыла другая местность, / богатая травой, ольхой, оврагом, / где босоногой пылью бездорожья / покрыта вереница деревень; / здесь властвует рассохлая Коломна / над одичалой монастырской рощей; / и ароматным мхом покрыты плиты, / и твердый, сочный, зреющий орех». Природа обволакивает, убаюкивает, сглаживает египетские углы современных городов. Подмосковье дорого Шешолину, потому что его природа рифмуется с природой его родной Латгалии (родился в Краславе, до Ленинграда и Пскова жил в Резекне). «Латвийские тетради», связанные с образами матери и детства, – едва ли не самая проникновенная часть его лирики. Покрытые мхом плиты – кладбищенские. Перевитые воспоминаниями детства и овеянные духом странствий кладбища – важнейший образ в мире Шешолина. И его цикл «Еврейское кладбище (Резекне)», и «Акротерцины» («С холма кладбищенского, в тишине…»), и «На польском кладбище, венчая прах…», и «Казахские кладбища» – все это хоть и о смерти и одиночестве перед ее лицом, но не страшно, а грустно, задумчиво. Именно в такой – элегической – тональности звучит пейзаж Коломны и Поочья.
Но погоня все еще там. Всякий садящийся или, как Шешолин, ложащийся в поезд попадает в балладу. В 1979 году Шешолин перевел «Лесного царя», восстановив дольник. Хоть слово это в перевод не попало, но не могло пролететь незамеченным: Erlkönig – не Лесной Царь, как у Жуковского, не Лесной Король, как у Шешолина, а Ольховый Король. В умиротворяющем пейзаже «ценитель восточных стран» мог принять ольху и за что-то иное. Ведь главное-то, забивающее все остальные, русское железнодорожное стихотворение – некрасовское – звучит как переделка из Гёте. Ну, не переделка, а иронический намек. Ночь, скорость. Мальчик. Двое взрослых, спорящих из-за него. Две картины за окном – какую выбрать? «Около леса, как в мягкой постели…» или «Что там? Толпа мертвецов!», «Сельское кладбище» или «Лесной Царь»? За одиннадцать лет до Некрасова Вяземский построил свою железную дорогу между Прагой и Веной на похожей почве, тоже не без иронии: «Прочь Людмила с страшной сказкой / Про полночного коня! / Детям будь она острасткой, / Но пугать ей не меня». Дальше выясняется, что все куда прозаичней и опаснее: «Весь расчет, вся мудрость века – / Нуль да нуль, всё тот же нуль, / И ничтожность человека / В прах летит с своих ходуль. / И от гордых снов науки / Пробужденный, как ни жаль, / Он, безногий иль безрукий, / Поплетется в госпиталь». Ну а отсюда уж недалеко до Анны Карениной, бедняги Позднышева, до «молчали желтые и синие» и, пожалуй, до самого обидного у Анненского: «…То и дело железную цепь / Задевала оборка волана». Не говоря о «С любимыми не расставайтесь». Жуть, нежить, ночная скачка.
Но по этой ли ветке мчится шешолинский поезд? Отдать дань традиции – конечно, намекнуть, пугнуть ольховой веткой – пожалуйста, но поезд Москва – Ташкент несет поэта совершенно не туда и не с таким грохотом. Вспомним о Гёте – и проехали! В русской традиции есть ведь и другие поезда. Например, тот, первый, очаровательный, старомодный, что сладили Глинка с Нестором Кукольником. Ура-патриотизм? Штампы? Но обо всем забываешь, услышав мелодию, точнее, две мелодии. А мелодии, как часто случается, предшествовали словам. Да, сначала Глинка написал музыку, а уж потом к ней прицепил текст Кукольник. И понеслось наперегонки с некрасовскими кошмарами вплоть до Пастернака, Платонова, Кочеткова, «Сиреневого тумана» и «Голубого вагона».
«Попутная песня»
