Метроном - Михаил Абрамович Дынкин
реки —видно, там и кончается трип.
«ты пошёл на концерт Анжелики Варум…»
ты пошёл на концерт Анжелики Варумникогда ты умом не блистала она то развёртывается, как хоругвьто сгущается в чёрный кристалли уже не Варум – раскалённый самумзавывая, обрушился в зали летают под куполом бабочки луни назойливо светят в глазаиз-за пыльных кулис выезжают гробыв левом панночка, в правом – Ильичи архангел в обрезок железной трубывыдувает кровавый куличантифигаро, ибо ни здесь и ни тамты провалишься в яму меж строки увидишь: на сцене стоит Мандельштами растёт, как воздушный пирогговорили – погиб; получается, врутвот стоит, принимается петьи берёт его за руку Лика Варумпревращаясь в столикую смерть«Они едва общаются и вовсе…»
Они едва общаются и вовсене существуют, но порой случается,он в комнату большое тело вносит,включает телевизор, отключается.Она гремит кастрюлями на кухне,разогревает ужин – ей так кажется.Роняет чашки, волосы, окурки.Да что окурки, жизнь под горку катится!Он выползает на источник шума;они бранятся, это длится сутками.Приходит в гости деверь или шуринещё раз убедиться в их отсутствии.Его и самого на свете нету,на этом – точно, а про тот не спрашивай.И всё-таки он курит сигарету,прильнув к окну, и видит шар оранжевыйнад тополями, двор с площадкой детской,провалы улиц – всю изнанку матрицы.Плечами пожимает: время, дескать,идти к себе, вот только вспомнить адрес бы.Ты ставишь точку, точка весит тонну.(Боюсь, что в одиночку ты не справишься.)Твоё лицо, скользнув по монитору,посмертной маской падает на клавиши.«это даже не голос, что-то вроде шипения…»
это даже не голос, что-то вроде шипениязвук идёт ниоткуда, прерывается, исчезаетпоначалу ты ещё видишь причудливые растенияс человеческими глазамиуглубляешься в рощу синих кристаллов, в толщугорних пород, выведенных Теургомпереводишь с птичьего на неточныйпесню славок, гнездящихся в штукатуркеэто пояс руина песня – сплошные гласныеи неточен любой язык из тебе известныхпоначалу ты ещё помнишь, как инфракрасныйпревращается в ультрачёрный, а тот в телесный…насыщаются электричеством волны шоканаполняя твой слух шипением (смотрим выше)свет влетает в бреши, кружится, входит в штопор…поначалу ты возмущаешься (правда, шёпотом)поначалу ты даже делаешь вид, что дышишьОранжевая линия
После сказки
«Жили-были, Смерти ждали…»
Жили-были, Смерти ждали. (Смерть была в пути.)Посвящали юным дамам, девушкам почти,мадригалы и сонеты. А спроси кого —что ты сделал прошлым летом (это из кино),что ты сделал прошлым летом, что остались лишьподгоревшие котлеты, таракан да мышь?Что ты сделал? Нет ответа. Мышь стоит в полоске света.В лапке – револьвер. Сыр заплесневел.Таракан летит кругами – миниминивэн.Не мешайся под ногами у своих химер.Выходи на свежий воздух, посмотри вокруг:всюду Смерть в цветах и звёздах, статуях без рук;в экзистенциях, бозонах, базовых вещах…Что ты делал в мёртвых зонах? Ну-ка отвечай!Что ты делал? Нет ответа. Лишь сигналит из кюветастарым дуракам ржавый таракан.«Скворцову снится: он – единоросс…»
Скворцову снится: он – единоросс(единственный российский птицеящер).«Вот как такое слово родилосьв моём мозгу, работающем в спящемрежиме?» – рефлексирует Скворцов.А что тут рефлексировать-то, сон же.И вот сидит он на пиру Отцов,бьёт крыльями и кость баранью гложет.А за столом Лжедмитрий Годунов,Стальной Ильич и Александр Брежнев.Похожие на грозных кабанов,жуют они (спасибо, что в одежде)и смотрят на Скворцова вопроси —тельно… Темно и хочется проснуться.– Зажгли бы что ли лампу, ваши си…сиятельства, простите мой французский.Скворцов взмывает в небо от грехаи на лету хватает ненарокомто жареного в топке петуха,то на углях печённую сороку.Крестьянин, наглотавшийся колёс,и пролетарий, от портвейна шаткий,кричат ему: «Виват, единоросс!»Ликуют и подбрасывают шапки.«Скворцов сидит в хрустальном шаре…»
Скворцов сидит в хрустальном шареи пьёт домашнее вино,а чтоб соседи не мешали,шары их вдребезги давно.Бывало, смотрит через стенку,а в этих чёртовых шарахмуж поколачивает жинку,кадрит девицу вертопрах.То обсуждают президента,то в ящик пялятся, а тамхохмят брадатые студенты,поёт накрашенный вандал.А почему вандал накрашен?А кто вандала разберёт.От этих мыслей сносит башнюи перекашивает рот.Скворцов из комнаты выходит,за лунным следуя лучом,заносит ломик свой, а вродеСкворцов тут вовсе ни при чём.Он не был стоиком нисколько,но вот закончился кошмар.Среди обломков и осколковплывёт его хрустальный шар.«Пускай Скворцова плющит не по-детски…»
Пускай Скворцова плющит не по-детски,он морщится, но выбирает жизньв замысловатом городе Чудецке,чьи пыльные дома и гаражи,организуясь в некую фигуру,на всех парах спускаются с холма,а на базаре можно не торгуяськупить халвы. Но что ему халва,Скворцову? Нет, он покупает буквы,два яблока, букетик лебедыи, прихватив поджаристую булку,идёт через торговые ряды.Из лебеды выпархивает лебедь,из яблок выйдет первосортный ямб.Скворцов стучит по клавишам и лепитгорбатого… Горбатый – это я.Видок, конечно… Но таким сверстали.Скворцов кричит, от страха чуть живой.Потом мы с ним меняемся местами,и я иду на рынок за халвой.«Выходишь из прозекторской, но что это…»
Выходишь из прозекторской, но что этоза улица и кто ты вообще?Сидят в кафе мутанты и андроиды.Гермафродит в распахнутом плащесмущает даму. На деревьях певчие —не птицы, нет, но тоже существа.Кариатиды расправляют плечи, ис балконов осыпается листва.«Да что за чёрт!» – ты думаешь. И на тебе —из-под земли выныривает чёрт,расшаркиваясь: «Очень вам признателен,что вызвали».Плюёшь через плечо —не исчезает. Может, это сон такой?(Хотя едва ли… И потом, с чего б?)Играют в прятки звёзды над высотками,а из тумана выезжает гробс откинутою крышкой. Догадайся самчей там двойник, с улыбкой глядя вверх,на боковую катится из дансинга,пусть не жилец, но тоже человек.Чёрт утешает: «Ничего, привыкнете».И ты бормочешь: «Всё в моих руках», —ложась в вакантный, кто б его ни выкатил,с откинутою крышкой или как.Годо
Смутный сон неспешно перетекает в явь.Первый персонаж никак не поймёт, где он.А второму пофиг, он принимает яд(в переносном смысле; в общем, одеколон).Третий (и последний) заказывает такси;у него сегодня вечером самолётХолмоград-Микены. Вот натянув носки,он стоит под душем, морщится, но поёт.Здесь – провал, поскольку автор отвлёкся налёгкий завтрак: йогурт, сливовый пудинг, сыр.Вытирая чашки, пилит его женана четыре части, прямо какой-то стыд.Персонажи рады, ибо теперь онине сказать свободны, но автономны, да.Первый едет в офис, давит второго иждёт Годо, ведь это лучше, чем ждать суда…Приобняв гетеру, в баре «Микены Плюс»скалит зубы третий – всё-таки он кретин.Негодуя, автор к компу бежит. Боюсь,что концы с концами автору не свести.Да и расхотелось… Скоро придёт Годо(а точней – приедет) и заберёт жену.Распахнув окошко, автор глядит во двор:«Где Годо, когда он нужен мне? Ну же, ну…»Изумрудный город
спал в трейлере, буянил, кочевалпо южным Штатампочему назвалиЖелезным Дровосеком?ну так оннабравшись, всё куражился: за мной, молне заржавеетсмысла не ищи тут —не заржавеет, так не заржавеет…с ним женщина как будто бы жилав летах и шрамах, та ещё Страшилахоть пугалом поставь на огородда овощи умрут от перегарану а дружок-то ихний, рыжий Леоторговец смесью Изумрудный Городширнулся раз с нимфеткой из Канзасау девки крышу и перекосилорассказывала позже, что былав иных мирах, боролась там с колдуньейза дозу, а в хорошую погодукрылатых наблюдала обезьян…прими успокоительное, Эллине начинай по-новойдай поспать«Старый Дональд Дак покидает Фейквилль…»
Старый Дональд Дак покидает Фейквилль;проезжает мимо картонной церкви,Дома Аниматоров и
