Три судьбы - Виктор Иванович Носатов
Я хотел рассказать об этом военкому, но меня не стали слушать, выгнали взашей.
Илья Петрович негромко выругался:
– Вот чинуши, что творят.
Положив на плечо Алексея руку, по-отцовски привлек его к себе. Все равно что родного человека, все равно что сына. Он его подбадривал. Мол, есть тебе, парень, на кого опереться, крепись только. Илья Петрович, как и Витька, был неговорливым человеком, и Алексей был благодарен ему за это. Он просто не выдержал бы, наверное, участливых взглядов и поучительно-жалеющих речей. Сбежал бы, да и все тут.
– Вот что, сынок, поедем вместе к этому военкому завтра же.
Как ни хотелось Алексею домой, к Сашеньке, тем более что этот вопрос для себя решил окончательно и бесповоротно, обижать Витькиных стариков своим отказом не решился. Знал, обидит все семейство. Не хотел быть неблагодарным.
Вот и Илья Петрович предложил помочь, может, и выгорит что из этого дела.
После ужина они с Виктором снова уединились в детской. Теперь Алексей слушал рассказ его о том, чего достиг в жизни он. Рассказал Витька и о товарищах по палате. О Славе Говорухине. О том, что тот организовал сбор средств на своем заводе в помощь афганцам-инвалидам. Как на собранные с миру по нитке деньги Славке купили импортную инвалидную коляску.
– Он теперь в артели по пошиву обуви работает. Ничего, доволен. Правда, сначала, как и ты, запил. Мурыжили его с машиной. За этот задрипанный «Запорожец» столько крови из него высосали, что и не перескажешь. Вот и запил с горя. Лучше всех, по-моему, устроился Олег Бурыкин. Он кооперативом руководит. По его проектам выпускают различные тренажеры для реабилитационных центров. Он ведь со своим телом чудо совершил, теперь ходит, словно и не был у него позвоночник перебит. Все сам, тренировками да потом добился, теперь другим помогает, уже не одного инвалида на ноги поставил. И все благодаря тебе. Если бы не ты…
Голос Виктора осекся. Он отвернулся к стене и начал разглядывать свои медали.
– Что они, и вправду у тебя золотые? – спросил Алексей, чтобы только не молчать.
– Да ну, что ты, это мои детские награды, до первого разряда дотянул по легкой атлетике.
– Давай как-нибудь съездим, навестим Олега? – предложил Алексей.
– Давай, – сразу же отозвался Виктор и тут же добавил. – А теперь спать. Мне завтра с утра на завод.
15
Старуха-хозяйка встретила Алексея радостным ворчанием:
– Явился, не запылился, заставил лебедушку свою горе горевать. Сколь она слез по тебе выплакала, сколько дорожек искаючи исходила. Жив-здоров, вижу. Пошто дорогу-то домой забыл? Зазнобу новую сыскал, аль что похлеще случилось?
– Похлеще, похлеще, бабуся, – недовольно ответил Алексей, в глубине души тронутый участием хозяйки в их с Сашенькой судьбе. Казалось бы, какое ей дело до их семейной жизни, не мать и даже не родственница, а беспокоится, тревожится, словно самый родной человек на свете. Вот Сашеньку в самое тяжелое для нее время взяла к себе, обогрела, приветила, на работу пристроила, за дочкой лучше иной родной бабули ухаживает. Его с пониманием встретила, по сути дела благословила их с Александрой брак.
Все-таки есть на свете такие сердечные, добрые люди. Он с теплотой вспомнил бабку Саню. Неужели доброта приходит только с годами и сединой? Неужели для того, чтобы быть милосердным к людям, надо пройти все круги ада, познать унижение, жестокость, обман, самые саднящие болячки человеческого бытия? Наверное, в этом есть доля сермяжной правды. Ведь ему нет еще и двадцати пяти, а уже столько испытал в своей жизни подлости и изуверства, что, наверное, никогда в жизни не сможет быть жестоким.
«Ну, братец, ты и заливаешь, – забрюзжал внутренний голос, – а то, что ты, по сути дела, бросил свою жену, все время оставляя ее в неведении, это разве не жестокость? Это разве не подлость? Это разве не обман? Ты хочешь выглядеть в своих глазах лучше, чем есть на самом деле. Заруби себе на носу, этого я тебе не позволю».
Эта мысль встряхнула Алексея, разбудила от душевной сладостной дремоты, поставила перед фактом.
Не герой, а всего-навсего блудный муж возвращается домой.
– А где Сашенька и Иришка? – запоздало спросил он.
– Сашенька на дежурстве, а Иришку снова ее мать к себе увезла. Некогда было женушке твоей с дочкой возиться, тебя все искала, пороги разные обивала, поганец ты эдакий. Вот как возьму скалку, да по дурной головушке, по дурной головушке, чтобы впредь неповадно было семью бросать.
Бабка и впрямь привстала из-за стола, чтобы дотянуться до скалки, но тут же без сил рухнула обратно.
«Да-а-а, – подумал Алексей, – сдала бабуся, сдала. И моя в этом есть вина. Как мать она им была, как мать и переживала разлуку. Лучше бы она меня в самом деле скалкой саданула…»
– Что с вами, плохо стало? – испуганно промолвил он, увидев, как заострился нос хозяйки. Лицо ее покрылось бледными пятнами.
– Ничего, ничего, сынок. Это от волнения, пройдет скоро.
Она откинулась на спинку стула и, широко раскрыв рот, учащенно дышала.
Алексей отворил все форточки в доме, мало того, он бы сделал все, что возможно и невозможно, лишь бы облегчить страдания бабуси. Так дорога она была ему сейчас.
Вскоре хозяйка оклемалась и, бросив на Алексея испытующий взгляд, тревожно спросила:
– Насовсем?
– Насовсем, – твердо сказал он, – куда я без вас денусь? Пропаду ведь.
Бабуся еще раз испытующе заглянула в его глаза, не шутит ли, но, почувствовав в последнем слове горечь и слезы, поверила.
– Ну и хорошо. Ну и добре. А теперь иди в свою комнату. В холодильнике кой-какая еда для тебя оставлена. Уж больно верила она в то, что ты придешь.
Алексей, не дослушав слов хозяйки, исчез за портьерами. В их с Сашенькой комнатушке ничего не изменилось. Он подошел к платяному шкафу, отворил скрипучую дверцу. Из глубины шкафа на него пахнуло свежестью белья, древесных плит и еще чем-то непонятным, но будоражащим кровь. Сердце учащенно забилось. Ну конечно, так пахли Сашенькины губы, плечи, ее волосы. Это был Сашенькин дух. Не было ее в комнате, а все-таки она там была. У Алексея закружилась от счастья голова. Он, не соображая, что делает, схватил в охапку все Сашенькины платья и, уткнувшись в них лицом, вдыхал аромат ее тела. Вдыхал и с каждым вдохом поднимался все выше и выше, в самое поднебесье.
Из сладостного оцепенения его вывели голоса. Один хозяйский, другой… Чей же другой?
Ну конечно же, Сашенькин. «Неужели я уже стал ее забывать?» пронеслась в голове тревожная
