Люди живут семьями - Анатолий Данильченко
– Ну, что ты, что ты… – шептал Савелий, еле удерживая горячее Ксюшино тело и чувствуя, как колотится ее сердце. – Что ты, Ксюш…
– Сейчас… ноги обмякли, – пробормотала она. Застыла на минутку, приходя в себя, потом отстранилась, поглядела на его лицо.
– Сейчас, оденусь…
Когда Ксюша появилась опять, в юбке, на ходу застегивая кофточку, дед Антип хлопотал у стола, охая и кряхтя по-стариковски. Белая тесемка кальсон выглядывала из-под штанины, волочась следом, как будто дед был привязан навеки к этому полу в трехстене и никуда не мог от него оторваться.
– Батя, я сама, – сказала Ксюша. – Голодный небось? – Она страдальчески поглядела на Савелия и кинулась в сенцы.
Савелий сидел, не двигаясь, и чувствовал, как его губы расплываются в бессмысленной улыбке. Так хорошо и спокойно ему никогда еще не было. Ни о чем не думать, ни о чем не беспокоиться, глядеть на снующую перед глазами проворную Ксюшу, на деда Антипа, мнущего на столе свои загрубелые пальцы, на сына Артемку… Савелию захотелось взглянуть на сына, и тут же тоскливо заныло под сердцем. Завтра – уходить. Он не должен раскисать. Не имеет права. Он сейчас не просто человек, он – солдат. Более того, хоть и временный, но командир тех четверых, сидящих где-то в валежнике около горелища, жмущихся друг к другу от холода и догрызающих последний сухарь. Завтра, в это же время, Савелий встретит их у расщепленного молнией высохшего дуба и поведет к партизанам, куда пока что еще и сам не знает дороги.
На столе появился хлеб, сало, вечерние драники, соленые огурцы, простокваша. Все – свое, взращенное крестьянскими руками, ухоженное, досмотренное, заботливо очищенное. Ничто на столе так не потревожило Савелия, как запах свежего хлеба. От этого запаха у него закружилась голова и обмякло тело. Собравшись с силами, он унял головокружение и слабо сказал:
– Не надо ничего, Ксюша. Что-нибудь жиденькое…
– Да как же? – растерялась Ксюша.
– Голодал, Савелий? – не то спросил, не то выдохнул дед Антип. – Господи…
– Как же без еды-то? – не понимала Ксюша.
– Ай, девка! – Дед Антип с досадой махнул рукой. – Заворот кишок получится. Борщ, кажись, остался… Юшку давай, без гущи.
– Сейчас, разогрею… – Ксюша кинулась к печи.
– Не грей, Ксюша, – сказал Савелий. – От горячего опьянею. Не надо…
Ксюша остановилась у печки, повернулась к Савелию и заплакала.
Ел он не торопясь, чересчур медленно, каждый раз удерживая у рта ложку с борщом, чтобы не отбросить ее в сторону, не схватить дрожащими руками тарелку и пить через край.
Ксюша глядела на него, положив подбородок на кулаки, и беззвучно глотала слезы. Савелий уткнулся взглядом в глиняную тарелку и чувствовал какую-то неловкость перед этими родными ему людьми. Он не мог понять, откуда такая неловкость и стыд – вины его в том никакой. Но это чувство не проходило. Дед Антип и Ксюша ждали, пока Савелий поест.
Съев половину, он отложил ложку.
– Хватит на сегодня.
Ксюша не торопилась убирать со стола, и Савелию стало невыносимо глядеть на это обилие еды, особенно на хлеб. Запах хлеба, как магнитом, тянул к себе.
– Ксюш, убери! – попросил он.
И только когда стол опустел, он смог здраво рассуждать и разговаривать. Вспомнил, как полчаса назад перемахнул через плетень, и удивился: неужели это был он? Как смог? На пределе сил тащился к дому. При виде родной хаты натянулось что-то внутри, сжалось в пружину и помогло с такой легкостью преодолеть плетень. Сейчас бы он не прошел и километра.
– Ну, рассказывай, откуда? – заговорил дед Антип.
– Отовсюду. Мыкали вокруг да около, пока не пришли в Метелицу. Тимофей где?
– Дома Тимофей, – ответила Ксюша, вытирая глаза. – Детдомом заведует.
– Как – детдомом? – удивился Савелий и поглядел на деда Антипа.
– Да, да, – закивал дед. – Все аккурат.
Ксюша поглядела на Савелия, на деда, улыбнулась грустно и махнула рукой.
– Ай, батя, все я знаю! – Она повернулась к мужу. – Шушукаются с Тимофеем, думают, я дите какое…
– Знаешь, так помалкивай! – буркнул дед Антип. – В лесу Маковский, Тимофей связуется с ним. Добрый отряд сколотили, скоро загудит округа. Вот отлежишься…
– Да ты что, батя! – перебила его Ксюша. – Погляди на него – ветром шатает.
– Значит, есть связь, – вздохнул облегченно Савелий. – Не ошибся я. Приведешь завтра Тимофея, разговор имею. Только чтоб тихо.
– Ну!.. – Дед Антип обидчиво крякнул.
Савелий колебался: сейчас сказать о завтрашнем уходе или обождать? Бедная Ксюша, что с ней будет, как узнает? Его тоска – не тоска, бабья куда сильней. Но промолчи он, Ксюша обнадежится, и завтра такая новость будет для нее еще более неожиданным ударом. Больное лучше отрубить сразу, не дать загноиться. Савелий понимал, что надо сказать. Он не имеет права откладывать, не имеет права перед собой и перед ней. Он должен сделать ей больно, чтобы завтра не было больней.
Все понимал Савелий и не мог осмелиться выговорить эти страшные для Ксюши слова. Наконец, стиснув зубы и уставясь в стол, проговорил:
– Завтра уйду.
Ксюша вскрикнула, потом ухватилась обеими руками за его локоть и уперлась взглядом в мужа.
– Не пущу! – выдохнула она и застыла с полуоткрытым ртом.
– Куда торопиться? – поддержал Ксюшу дед Антип. – Отлежись, тогда… Успеется.
– Меня ждут, – сказал Савелий, не поднимая глаз.
– Ты не один? – удивился почему-то дед Антип.
– Ксюша, пойми, меня ждут в лесу завтра в полночь. Их четверо, они голодные, раздетые, больные. И я их командир. Я их привел сюда, один я – местный, знаю эти леса, один я могу провести их к партизанам. Если завтра к полуночи не вернусь, они уйдут и погибнут. Или от голода, или от немцев.
Ксюша отпустила его локоть, но продолжала сидеть неподвижно, будто спала с открытыми глазами.
– Да-а, – сказал дед Антип. – Ничего тут не попишешь. Вот только слаб ты больно.
Чтобы хоть немного отвлечь Ксюшу, вывести ее из оцепенения, Савелий начал рассказывать о своих скитаниях:
– Под Полтавой нас окружили. Всю армию…
– Армию? – переспросил дед. – А немец бахвалится, што четыре. В плен понабрали тыщи…
– Да, батя, так оно и есть, если считать весь киевский «котел». Застряли мы там клином. Вот и отрезали.
– Да ну? – прошептал удивленно дед Антип. – Шестьсот шестьдесят пять тысяч – в плен?
Савелий усмехнулся.
– Нет, батя. Тут немецкая арифметика сплошала.
