Люди живут семьями - Анатолий Данильченко
– А Люба как глядит на это?
– Что Люба! Батька есть батька. А он нам выгоден – можно заставить молчать. С другим бы старостой это не вышло. Ну, ладно… Сегодня передам Григорию о тебе. Успокойся, отлежись, и тут найдется дело. А теперь рассказывай.
Савелий оживился при мысли, что и в деревне он сможет быть полезным, и поведал Тимофею свою историю.
У ног вертелся Валет, ластился к хозяину, по двору расхаживал красавец петух, слабость деда Антипа, хрюкала свинья в закутке – все так мирно, по-домашнему, как будто не было ни войны, ни окружения, ни смерти, ни четверых голодных товарищей Савелия. Серые бесформенные тучи еще с утра затянули небо, начинал моросить мелкий осенний дождь.
7
Хата у деда Антипа – хоть собак гоняй. Позапрошлым летом поменяли нижний венец, поставили дубовый – теперь стоять ему еще лет сорок. Строилась хата в расчете на большую семью, горница шагов на восемь в длину, девичья, нынче спальня Савелия и Ксюши, боковушка для стариков, а после дед пристроил трехстен, где кухня, столовая и прихожая – все вместе. Младший сын деда Антипа отделился, двое старших погибли в Гражданскую. Вот и оставалась хата без молодого мужика, пока Ксюша не вышла замуж.
Савелий родился и вырос в Липовке, там же похоронил своих стариков. С Ксюшей они женихались еще со школы. В Метелице школа-четырехлетка, подросткам приходилось с пятого класса бегать в Липовку. Как женился Савелий, дед Антип поставил условие: перебирайся в Метелицу. Савелий уперся было и не пошел бы из родной Липовки, но, кому на горе, а деду Антипу на радость, случился пожар в деревне, и хата Савелия сгорела. В Метелицу Савелия забрали с руками и ногами, поскольку он для деревни лицо видное – агроном. «Отныне, – сказал дед Антип Савелию, – хата – твоя и ты в ней хозяин. Зачинай новую жизнь!»
И вот мечется Савелий по горнице и не находит места. Мог ли он подумать, что хата деда Антипа, ставшая ему родной, обернется ловушкой, западней. Больше всего мучает его необычность заточения. В застенке легче: знаешь, что решеток не поломать, не уйти от часовых. А тут – свобода, иди на все четыре стороны. И не пойдешь. Давно мороз сковал землю, снегом завьюжило поля, а Савелий думал-передумывал, что же делать, как порвать эти невидимые цепи, сковавшие его по рукам и ногам, не видел выхода. Нет его. Заботится о Савелии жена, обхаживает ласково, последнее отдает, а все не в прок. Серое у него лицо, синяки под глазами, щеки впали и живот чуть ли не к хребтине прирос. Ксюша делает вид, что переживает вместе с Савелием, а в душе, кажись, рада сохранить мужа при себе.
Тесно Савелию в горнице, душно. Глаза б не глядели на эти стены, на тюлевые мирные гардины на окнах. Накинул тулупчик на плечи, собрался к Тимофею.
В трехстене, засучив рукава, Ксюша замешивала тесто, дед Антип, сидя у окошка, подшивал старые валенки. Иглу с дратвой он держал в губах, прокалывая шилом толстый войлок.
– Куда, Савелий? – спросила Ксюша.
Савелий помолчал немного и ответил неопределенно:
– Пройдусь…
Пока он надевал валенки, Ксюша рассказывала мелкие деревенские новости. Вскользь, как бы нехотя, заметила:
– Вчера Полина опять пришла пьяная. Совсем девка с путя сбилась.
Дед Антип тут же засопел, заерзал на табуретке и выпалил:
– Лярва!
– Ну что ты, батя, так сразу… – Ксюша смутилась.
– Лярва и есть! – повторил дед. – Это ж надо, под немца легла, сучка! Штоб и духу ее в хате не было. Ты не скажешь, сам турну. Повадилась… И Артемку не пущать!
– Артемка и не ходит, – отозвалась Ксюша виновато. – Максик же у Тимофея. А на Полину наговаривают…
– Во-во, у Тимофея, – распалялся дед Антип. – При живой-то матери дите – в детдоме.
Последнее время Полина зачастила в Липовку к своим немощным старикам. Но люди говорят, больше к Эльзе бегает и путается с немцами. Максика отдала в детдом Тимофею и сестре Просе на время, пока старики выздоровеют. С Эльзой Полина никогда раньше не водилась, а тут вдруг съякшались.
Эльза – немка, привез ее Савичев, еще будучи молодым хлопцем, сразу после Первой мировой. Худенькую, молоденькую, где только и выкопал. Родила она двоих сыновей и до сорок первого года звалась Лизой Савичевой. Люди и забыли, откуда она, да с приходом немцев вспомнили. Стала Лиза фрау Эльзой Диц, а сын ее младший Федор – Фрицем Дицем. Сам же Савичев ушел на фронт, старший сын Алексей, поговаривают, подался к партизанам. Савичев – мужик работящий, хозяйственный, отгрохал хоромы на загляденье всем, только не впрок. Квартирует в них сам комендант Штубе. Эльза хотя и приняла свою девичью фамилию, но сельчан не забыла, частенько заступается за них и выручает из беды: то упросит коменданта отпустить невинно задержанных школьниц-комсомолок, то приструнить обнаглевших вконец полицаев, то еще что-нибудь по мелочам. К ней и похаживала Полина. Первый раз зашла с просьбой помочь старикам, во второй – отблагодарить за помощь, а потом… – доподлинно никому не известно. В общем, загуляла баба без мужика. И о Захаре Довбне ходили слухи один другого хуже. Появлялся он со своими подручными в соседних деревнях, назывался партизаном, требовал еду, одежду и уходил. Тимофей справился у Маковского о Захаре и получил ответ: в отряде его нет и не было с самого начала, других отрядов поблизости тоже нет. Может, группу отдельную сколотил, так зачем? Это и опасно, и без толку. Злился Маковский, грозил расстрелять Захара и его шайку, если попадутся. Да только поди найди его и докажи, что Захар не партизан.
Послушав дедову ругань, Савелий вышел во двор. Артемка на самодельных лыжах топтал снег в саду, возле него приплясывал Валет. За садом расстилались белые поля. Сугробы в конце сада сравнялись с плетнем, сосульки с крыш свисали толстые, короткие, не сосульки – наледи. Верный признак ранней, бурной весны. Урожайным будет нынешний год. Савелий это знал как агроном. От такой мысли ему стало еще тоскливей. Кому теперь нужны познания Савелия, кто послушает его, что лучший кусок метелицкой земли по соседству с выгоном в этом году надо оставить под пары? Засеют ведь, вытянут последние соки, и погибнет земля, зачахнет на долгое время.
Помахав сыну рукой, Савелий вышел на улицу. Безлюдной была Метелица, притихшей,
