Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских
Сваты гуськом поплелись к выходу. Жених шел последним. На лице у него выступили красные пятна, глаза горели решимостью и отвагой. «Все равно Сусанна будет моей», – думал Иван, сжимая огромные, как гири, кулаки.
Ворованная невеста
Накануне Николы зимнего Иван Петрович Елпанов с работником Федотом держал путь из Прядеиной в Харлово. Больно уж необычное дело звало в село первого богача во всей округе. Елпанов был широко известен тем, что в своей деревне Прядеиной недавно построил на свои деньги церковь. Но сейчас в кошеве сидел не преуспевающий делец, а просто растерянный и крайне встревоженный слепой старик-отец: одна из его дочерей, молодая девка Сусанна, пропала из деревни неведомо куда.
Верные люди еще в Прядеиной шепнули Елпанову: дескать, пропажу надо искать не иначе как в Харлово. И вот теперь Иван Петрович ехал в село, с трудом сдерживаясь от желания схватить кнут и хлестать лошадь, чтоб она летела галопом, и если бы не слепота да старческая немощь, он бы непременно так и сделал.
На улице навалило полуаршинных сугробов; то и дело снова шел снег, пуржило. Когда ехали через деревню Галишеву, чуть ли не в каждом окне виднелись удивленные лица:
– Эка неминя[136] кого-то погнала – ехать в такую непогодь!
– Да это никак Федотко из Прядеиной, елпановский работник, а в кошеве-то сам Елпанов сидит! Господи… уж скоро сто лет старику, как есть оглох да ослеп, а все на него угомону никакого нету! В такую-то пургу добрый хозяин собаку на улицу не выгонит, не то што ехать куда-то!
За деревней в полях ветер свирепел еще больше, насаживая к придорожным колкам[137] здоровенные сугробы. Вконец измучив лошадей, уставшие и озябшие, они приближались к Харлово.
Вот и галишевский мост, мельницы-ветрянки на бугре… На улицах села ни души: непогодь загнала всех по домам, только изредка кое-где во дворах взлаивают собаки.
– Куда же мы теперя, Иван Петрович? Узнать-то ничё ни у кого не узнаешь…
– Сдается мне, Федот, что надо нам к Чертятам заехать, узнать, уж не там ли она? Саривон – мужик добрый. Если с миром приедем да попросимся, пустит, не откажет! Хоть погреемся и лошадь отдохнет, а там уж видно будет. Как ты думаешь, Федот?
– Вам видней, батюшка Иван Петрович!
Проехали волостной мост, дорога круто свернула вдоль обрывистого берега Кирги. Увязая по колено в снегу, Федот повел лошадь под уздцы, бормоча себе под нос:
– Ну и вышпилились же Чертята эти, как будто места нет другого селиться: овраги кругом да буераки… В реку и в добру-то погоду свалиться можно, не то што в таку непогодь!
Прямо за мостом начинался односторонок, окнами на Киргу стояли добротные дома. Из ворот одного вышла красивая девушка с полными ведрами воды.
– А скажи-ка, голубушка, где тут Пономарёвы живут?
– А мы все тут Пономарёвы, вся улица, и там, за ровом, – тоже!
– Хозяина Саривоном зовут, а вот чеевич он – я и запамятовал…
– Дак вам дядю Виссариона надо? Вон там их дом, за оврагом. – И девушка махнула узорной рукавичкой, но потом разъяснила проезжим подробнее: – Езжайте прямо вдоль этого односторонка до моста; за мостом будет улица, в конце она раздвоится, пойдут дома слева и справа. Справа четвертый от угла и есть дом дяди Виссариона. А дальше и дороги-то нет – там Бороздиха…
– А что за Бороздиха?
– О! Это ров, да такой глубокий – заглянуть страшно!
– Ну спасибо, уж теперь-то и сами найдем!
А теперь на время оставим Елпанова с Федотом блуждать по оврагам Чертятского конца и заглянем в Виссарионов дом, чтобы узнать, что там случилось совсем недавно. А было вот что: растворились ворота, и во двор въехала кошева с кучей народу.
Виссарион выскочил, на ходу надевая шапку, и неожиданно узнал среди харловских мужиков своего сына Ивана:
– Вы што это, варнаки, удумали?
Самый находчивый, Никанорко Пономарёв, двоюродный племянник Виссариона, соскакивая с беседки кошевы, бойко ответил:
– Да мы, дядя, невесту Иванку привезли!
– То ись каку невесту?! Чья она, откуда?
– Прядеинская! Самого Елпанова дочь – мы ее прямо от прядеинской церквы украли!
– Господи, да што вы, разбойники, наделали?! Разве ж так можно?
– Ничё, дядя Виссарион, не поделаешь, это Иванко нас всех подбил!
– Ну, сейчас у меня с ним крутой разговор будет!
– Виноватый я, батюшка, – раздался голос Иванка, – хоть казни, хоть милуй! Так получилось… Да обойдется все, вот увидишь!
Куча парней разом схлынула из кошевы, и в ней осталась перепуганная, вся в слезах девка… Никанорко и тут нашелся. Обращаясь к ней, он весело затараторил:
– Ну, вылазь, красавица, приехали! Прошу любить да жаловать, жить тебе в этом доме до старости! Айда, ребята, в дом – обогреемся!
– Ах ты постылый! – взвизгнула девка. – Не стану я тут жить! Все одно ночью убегу…
– Ишь какая бойкая, еще бунтовать задумала?! Много ли ты с нами навоюешь? Да ты только разуй глаза: жених-от – писаный красавец и богатырь! А ты нос воротишь!
На крыльцо выбежали две девки в одних платьях и без платков – красивые, чернобровые, с длинными темно-русыми косами. Обе во все глаза смотрели, что творилось у них на дворе.
– Вот гляди, твои золовки будущие, – хохотал Никанорко.
– Не надо мне никого, отпустите, ради бога! – изо всех сил сопротивлялась девка, ухватившись за отводину кошевы.
Но что для таких молодцов одна девка?! Не успела она и опомниться, как в один миг оказалась в горнице. Всех посторонних как ветром сдуло по домам. «Украденная» сидела, забившись в угол, и ревела ревмя, изредка вскрикивая: «А я все равно убегу, вот назло вам убегу!» Около нее хлопотали несколько женщин, уговаривая успокоиться.
Ивановы сестры наперебой обещали любить ее и уважать; невестки клялись-божились, что они живут в семье Виссариона Пономарёва хорошо и дружно, еще лучше, чем в родной семье. Свекровь их тоже принялась уговаривать согласиться, но невеста и ее слушать не хотела…
Наконец Наталья Матвеевна, мать Иванка, закутавшись до глаз шалью, черпая в пимы снег, побежала к бабке Захарихе – самой знатной не только в Чертятах, но и во всем Харлово ворожее и лекарке: бабка Захариха кого хочешь приворожит и
