Люди живут семьями - Анатолий Данильченко

– Дело какое? А вот оно. В станционном поселке имеешь родню какую или добрых знакомых?

– Ну.

– Вот тебе и «ну». В гости ходить будешь, да почаще. Бутылку сивухи не забывай в карман класть для верности. Постарайся составить расписание поездов. Знаю, знаю, не усмехайся, графика у них определенного нет. Однако ж какая-то система должна быть. Какие промежутки между поездами? В какое время идут на Гомель, в какое – обратно? Груз примечай. В общем, ты не хуже моего понимаешь, что требуется. Не охотиться же нам за порожняком. Ухватил? Кто у тебя там?

– Дядька двоюродный, Иван Моисеев.

– Он, кажись, на эту штуку слабоват? – Маковский пощелкал по бутылке. – И тебе придется. Ну, хотя бы для виду.

Савелий оживился: наконец-то ему нашлось дело. Неприятное чувство от первых минут встречи с Маковским постепенно исчезло. Старый товарищ понял его и не упрекал, не осуждал. Только не упреки беспокоили Савелия все это время, а его бездеятельность. Его собственный суд над собой был построже чьих бы то ни было упреков. Главное – ему доверяли. А еще более важное: теперь он не будет в стороне от войны. Это не снимало с него вины за оплошку в ту октябрьскую ночь, но кое-как успокаивало. Савелий сидел, склонясь над шершавыми досками стола, и впервые за последние месяцы почувствовал в себе уверенность и силу.

– Ну а ты как? – спросил он осторожно.

– А что я?.. – протянул Маковский задумчиво и вдруг переменился: глаза заметались, заблестели, щеки вытянулись, усы ощетинились, и он зашептал, как будто прорвалось все то, что он сдерживал до сих пор, что его томило, распирало изнутри: – Моя вина, Савелий. Слышь, моя! Ты знаешь о тех ямах у ельника? Вот! Роза… Розалия Семеновна… по моей вине! – Он с хрустом сплел пальцы и стукнул двойным кулаком по столу. – Если б я не знал, если б не знал, что она любила меня. Понимаешь, Савелий, что это? Лучше бы не любила! Лучше бы!

– Погодь, Григорий, ты чего это? – заволновался Савелий. – Наговариваешь… Твоя вина в чем?

– В чем… – Маковский вздохнул после лихорадочного, как в бреду, шепота. – В том, что не женился! Жену я бы эвакуировал. В том, что понадеялся – не узнают немцы о ее национальности. Да чего там!.. Даже и останься она, все было бы не так, если бы женился.

– Что – не так?

– Ну-у… она бы не заболела и ушла со мной в лес. – Маковский снова перешел на шепот. – Я виноват, все из-за меня! И болезнь… Незадолго до немцев я проторчал с ней до утра. Дождь пошел… вот и простудилась. Она ж такая слабенькая!

Савелию показалось, что Маковский умышленно преувеличивает свою вину, старательно подгоняет все случайности, чтобы обвинить себя в гибели учительницы. Зачем эти добровольные мучения? Чтобы заглушить тоску, быть злей или признанием вины в гибели человека оправдать себя, искупить другую вину, вину перед своей неосуществленной любовью?

– Преувеличиваешь, Григорий. Война… Разве так уж важно, что вы попали под дождь?

– Важно! – Маковский уперся взглядом в Савелия. – Сейчас все важно, каждая мелочь! И тогда было важно, только мы не понимали этого. Перед совестью нету важного или не важного – все в первую очередь или как там… первостепенно. Вот! Ты-то чего мечешься, как заяц в силках? Нет твоей вины в том, что поймался. Знать, охотник оказался хитрей. Жизнь, она только и ищет доверчивого, неосторожного, чтобы накинуть петлю да затянуть посильнее. Сиди себе дома, ешь блины, придут наши – вольешься в часть и топай до самого Берлина!

– Григорий!

– То-то! Говоришь, что в хате родной, как в плену? Черта лысого! Ты у совести своей во где! – Маковский поднес к глазам Савелия сжатый кулак. – Во где, понял? За это я тебя ценю и доверяю. А ты мне – не важно…

Долго еще колыхали своим дыханием слабый огонек коптилки бывший агроном и председатель колхоза. Под утро Савелий вспомнил:

– Да, Григорий, шел я тут с Любой… Этот ухажер ее, Мишка Ермоленко, он как, не с нами? Не пойму я его что-то.

– А я и сам не пойму. Сельчане не жалуются, говорят, хороший полицай. Но ведь – полицай! Люба уши прожужжала, чтобы его – к стенке. Простить не может, извелась девка. – Маковский вздохнул. – Сложно все, Савелий.

– И еще, просил тебя Тимофей подумать насчет Петра. Совсем озверел, житья от него нету.

– Добре, займемся, – пообещал Маковский. – Давно пора этого кулацкого ублюдка прибрать к рукам!

– Только не в Метелице.

– Знаю, знаю. Найдем место.

* * *

Воскресенье Савелий провел в отряде, а поздним вечером вернулся в Метелицу. И опять потянулись дни за днями, хмурые и тоскливые, как снежные тучи в низком небе.

Поначалу он зачастил к дядьке Ивану. В третий приход Савелия дядька смекнул, что дело тут «не чисто», и сказал открыто: «Не надо горилку носить. Приходи так в любое время, коли потребно».

Поезда шли днем и ночью без всякого графика. Немцы в открытую, средь бела дня провозили технику и людей. Из всех своих записей Савелий, как ни бился, не смог составить ничего путного. И недели через полторы понял всю бессмысленность своего занятия. Единственное, что было ясно, это продвижение груженых поездов на восток. Савелий разозлился и начал подозревать, что задание Маковского всего лишь для отвода глаз, чтобы только успокоить его. Что ж, Григорий поступил как заботливый товарищ, но от этого Савелию не становилось легче.

А Маковский не дремал. В один из февральских дней люди нашли полицая Петра висящим на вербе у шляха на Липовку. На груди у него болталась фанерка с надписью химическим карандашом: «Так будет со всяким иудой!» – и чуть пониже: «Казнен по приговору народных мстителей». Метрах в десяти от вербы лежал мертвый полицай Иван. Третий полицай, Мишка Ермоленко, исчез. Как после выяснилось, он покаялся и примкнул к отряду. Немцы обшарили Метелицу, соседние деревни, не найдя ничего подозрительного, расстреляли попавшихся им на шляху двоих мужиков и унялись.

Гаврилка после этого случая присмирел, стал ласковым и, радушно улыбаясь, первым здоровался с Савелием и Тимофеем. Однако виду не подавал, что знает или догадывается о чем-то.

Ровно через неделю у той же вербы, в трех километрах от Липовки, партизаны напали на машину с немецкими солдатами. Всех перестреляли, забрали оружие и скрылись. На этот раз за дело взялся отряд карателей. Прочистили весь лес от Метелицы до Липовки, но остались не солоно хлебавши. Заглянуть в мелколесье по другую сторону Липовки не