Томский телеграфист - Мария С. Бушуева
…Когда хозяйка вышла из комнатушки, служившей кухней, за столом сидел один Гранитов. Боясь выдать свои чувства, он сразу заговорил о деле:
– Вокзальный канал фельдшера Когана по-прежнему используй, но попробуй-ка, милая, – голос Гранитова сел и превратился в тревожное низкое гудение, – попробуй-ка носить свёртки прокламаций прямо на лотке вместе с продуктами для продажи, будто и в свёртках – пирожки или какая другая еда. Подойдут к тебе, по паролю передашь им эти свёртки.
Не удержался – глянул на влекущее лицо. И сразу стены разъехались, отталкивая от себя поплывший пол. Гранитов встал, нетвердой походкой, точно ступает по речному плоту, подошёл к окну.
– Ничего ж не видно, – сказала хозяйка, – всё в морозных цветах.
– В морозных цветах, – повторил Гранитов хрипло.
– Дети мои верят, что сам мороз ночью приходит и рисует. Серёжа стихи стал сочинять. Он не в меня – в покойного мужа.
Гранитов лбом упёрся в ледяное стекло. Дрожь бежала по его широкой спине. Оглянуться… Оглянуться! И броситься в горячие омуты глаз.
Глава шестнадцатая
Гранитов
Январь 1906 года. Ново-Николаевск
— По всей стране продолжаются митинги! – Лев сделал осторожный глоток: чай был ещё слишком горячим. – Так что запустил Гапон, сам того не ведая, паровой двигатель революции. Хотел примирить власть и народ, а вот что вышло. В Томске снова впереди железнодорожники и студенты моего технологического института. Весь октябрь – революционное цунами на железной дороге, но, как мы ни старались управлять движением поездов, всё равно некоторые военные эшелоны стояли и опаздывали, оттого, возможно, у нас низкая поддержка среди солдат. Один солдатик, мечтавший о доме, прямо на станции Обь покончил с собой, говорят, не выдержав напряжения стачки и ожидания… Благие цели, Гранитов, если они не ко времени, могут привести и в ад, говорил мой отец.
Лев теперь называл товарища не по имени, а по его партийному псевдониму: так легче было переносить любовную связь Гранитова с хозяйкой, не скрываемую товарищем, наоборот, нарочито открытую. Большие мозолистые ладони Гранитова, то небрежно похлопав хозяйку пониже спины, то пробежав по её крутому бедру, демонстрировали всем и, главным образом, побеждённому сопернику, кто владеет роскошным женским телом.
– Выходит, революция – ад?! – возмутился Гранитов, резко отодвинув стакан с чаем.
– Ад – её тень.
– Вот оно как вылезает твоё гнилое нутро! – Гранитов встал и, отойдя в угол комнаты, закурил. – Не твои ли предки-попы помогали помещикам держать в повиновении народ?! Я – чёрная, пролетарская кость, потому вижу правду, знаю про угнетение народа не по романам твоих собратьев-интеллигентов, а изнутри. Ты в студентах побывал, а я имею за плечами тюремный «университет», поносил бушлат с бубновым тузом на спине. Ад – жизнь рабочих, революция – единственный выход из ада.
Хозяйка, стоящая в дверях, слушая разговор двух мужчин, женским чутьём угадывала: под всё круче встающими волнами спора бурлят подводные источники: самолюбие Гранитова и отверженность любовных притязаний Льва. Она решила вмешаться и направить движение волн в одном направлении, посчитав, что любой конфликт на нелегальной её квартире опасен в первую очередь ей самой и детям.
– Тимофей, Лев, – сказала громко, – вчера переслали из Томска новые прокламации. Я ещё не читала. Что там?
– Сейчас, – Гранитов достал из кармана листовку, – слушайте! «Наступили великие дни. Россия объята пламенем революционного пожара. Между русским народом и царским правительством идет беспощадная борьба, борьба не на жизнь, а на смерть».
Гранитов, зачитав текст, снова сел за стол и, подвинув к себе стакан уже остывшего чая, посмотрел на Льва торжествующе.
– А ты сравнил с адом! Революция – великий праздник освобождения пролетариата от своих цепей, от гнёта самодержавия! Верно говорит Василий Шамшин, в революционное движение необходимо вовлекать широкие массы не только рабочих, но и забитых неграмотных крестьян. Василий сейчас служит в торговой фирме купца Смоленцева, у приказчиков пользуется большим авторитетом. Многие из них уже активно нас поддерживают. Иногда и среди ваших, – Гранитов примирительно усмехнулся, – попадаются сознательные люди. В Бердске дочь местного благочинного, учительница, активно помогает нам, распространяя литературу среди рабочих.
Разговор прервал осторожный стук в дверь.
– Лев, тебя спрашивают, – сказала хозяйка, – человек от солиста.
Солистом называли одного из руководителей Обской группы Самойловича. Певцами звали ораторов, а хором – собрание.
Лев спустился и через минут пятнадцать вернулся встревоженный.
– Сообщение неприятное: нашу типографию выследили.
– Лебедев предупреждал о провокаторе, – сказала хозяйка, – выходит, и верно, где-то он затаился.
– Самойлович передал, что технику необходимо срочно спасать. Там у меня всё типографское оборудование: шрифты, сам станок, там же кассы и бумага. Кроме того, три пишущие машинки «Ремингтон» и гектограф. Нужно всё упаковать в ящики и перевезти. Адрес сообщили, подвода будет. Сказано, что мне в городе оставаться нельзя. Так что я сразу после перевозки техники уеду в Томск. В большом городе легче затеряться.
– Паспорт есть?
– Да, если что – на имя Аркадия Иванова. Так что – прощайте!
На миг глаза Льва и хозяйки соединила искрящаяся лента, вспыхнула печальными огоньками и погасла.
Вечером в доме воцарился почти семейный покой. Гранитов читал, наигравшиеся дети наконец уснули, хозяйка наготовила еды на весь завтрашний день и отдыхала у себя в комнате, предвкушая ночные обильные ласки. Её тело, вступившее в зенит женской зрелости, отзывалось на зазывное позвякивание пружин кровати своим затаённым низким звучанием. Она совсем не жалела, что выбрала Гранитова, а не Льва Бартова. Призрак покойного мужа, иногда мелькающий в ночной темноте, мог изгнать только вовсе не похожий на него человек. А Лев был из той же породы мешающих жить самим себе разночинцев-романтиков. Крепкий мужик Гранитов способен, оправдывая свой партийный псевдоним, наглухо загородить призраку вход в её сердце глыбой своего чувства. Змейкой мелькнувшая мысль, что не провокатор сдал типографию, а Тимофей подкинул записку полицейскому с адресочком, дабы окончательно избавиться от соперника, – мелькнула и тут же стыдливо скрылась. Нет, Гранитов не способен ни предавать, ни лгать, ни поступать вероломно. И, если революция победит, не будет от него пощады тому, кто отступит от общего дела хоть на полшага. Кот называет его большевистским прокурором, который без малейшего колебания затребует, придя к власти, для всех представителей привилегированных сословий смертный приговор. Сам Кот почему-то потихоньку стал отклоняться от крайних методов. Да, он тоже считает, монархия должна быть упразднена, но почему бы не путём последовательных реформ, а не кровопролития? Террор эсеров распространяется по стране, большевики идут за ними след в след. Политических свобод, всеобщего избирательного права, отмены сословий
