Томский телеграфист - Мария С. Бушуева
Она томительно ожидала Гранитова, а он всё не шёл. Зачитался Ленина или Троцкого? А может, соперника в доме теперь нет, так спокойно решил – чего торопиться? Невольная досада заглушила чувственное звучание, и женские мысли потекли в сторону быта и детей. Кот в недавний приезд пообещал подобрать желающих столоваться на Переселенческй из рабочей молодежи, каждого – по рекомендации членов Обской группы. Это было бы кстати: денег не хватает даже на приличную одежду. Тигроян в Барнауле, Лев вряд ли скоро вернется, Юзек получил откуда-то деньги и снял квартиру получше, в самом центре Новониколаевска. Гранитов один не спасёт. Ведь и сам ест за троих: могучий мужской организм требует энергии из пищи.
Он вошел, как всегда, резко распахнув дверь. Остановился, качнулся на мощных ногах, впечатал широкоплечий силуэт в проём двери. И в этот самый миг в узкую дверную щель сумел проскользнуть призрак.
– Господи, – выдохнула хозяйка, – он опять здесь. Замучила меня, Тимофеюшка, память о нем. Виновата я. Ох, как виновата. Обижала его, побила раз… Все от отчаяния жизни…
Гранитов обрушился на неё, запечатывая своими жёсткими губами мягкий рот, расползающийся от слёз.
– Родная моя, – шепнул, обжигая поцелуями, – он слабее моей любви.
…Ждала ли она исповеди от Гранитова? Хотела ли знать о его жизни вне партии? Уже много позже решила – не хотела и не ждала. С тех пор как похоронила мужа, не оставалось в её сердце надежды на семейное счастье, и не считала она себя достойной такой благодати, отведя своей женской ипостаси всего лишь роль чернозёма для произрастания на нём трёх побегов. И, когда в ту ночь после водопада страсти Гранитов признался, что женат на фабричной самарской ткачихе, ожидающей его преданно, как собака, и что ждут его и двое парнишек, семи и пяти лет, она лишь усмехнулась:
– Пенелопа у тебя есть, выходит.
Самолюбие его, не позволив спросить, кто это, Пенелопа, подозрительно просвистело из уголка сознания: небось образованный Лев умным словам её подучил.
– Супруга моя не жилица, – сказал Гранитов, – чахотка пятый год. И призрака её, когда помрёт, бояться нам с тобой не придётся.
– Путь живёт, а мне и частички от вашей семейной любви достаточно.
– Какая любовь, – он махнул кулаком, точно погрозил кому-то, может быть, призраку, в которого, конечно, будучи убежденным материалистом, не верил, а может быть, року, в который верила его несчастная жена, – там…
– Мальчонки твои там, вот о чём помни. Кому сироты в этом страшном мире будут нужны, если матери не станет? Ты вон всё о революции грезишь, их-то кто пригреет?
– А ты разве не пригреешь? Где трое, там и пятеро ртов – не велика прибавка к обузе. А после мы свергнем царизм, ликвидируем паразитов-буржуев, офицеров царских и попов, помещиков и торгашей, установим нашу пролетарскую власть – и еды будет на всех наших детей вдоволь.
– Не хорони живую, не желай ей смерти, это грех. Такие греховные мысли возвращаются рикошетом, как пуля, и убивают того, кто их отправил.
– Я не представляю жизни без тебя! Ты для меня, – он прижал её с силой к себе, отпустил, тяжело дыша, отстранился, – желанна, как революция! Слились вы в одно лицо.
Глава семнадцатая
Кондуктор
Февраль 1905 года. Томск
Гаев озадаченно смотрел на щуплого, остроносого человечка, убеждающего принять его в партию социал-демократов. Не шпик ли? Да вроде не похож… Отставной титулярный советник Алексей Александрович Диев. Где-то Гаев уже слышал эту фамилию. А! Известен своими статьями в «Сибирской правде» Никодим Диев, кандидат богословия, начальник над епархиалками. Его же брошюры на темы нравственного воспитания выходили в типографии Дома Трудолюбия.
– Поймите, с юности я жил в тумане смутных ощущений, точно приговорённый к бессмысленности существования, ощущения подсказывали мне: мир устроен неправильно, несправедливо, подло устроен, а слабый разум вторил ему: «И что? Ты всё равно ничего не сможешь изменить, так влачи свою ношу и о переустройстве мира забудь навсегда». Но вы-то! Вы-то можете изменить мир! Так возьмите меня на свой партийный корабль! Я стану вам полезен, служу в службе движения железной дороги, в моём подчинении кондукторы…
– То, что кондукторы, конечно, хорошо, – сказав Гаев, – вот и пытайтесь осторожно просвещать их. Не перегибая палку. Иначе несложно угодить в объятия жандармов, а вам это явно ни к чему.
– С меня только что приказом прокурора сняли надзор полиции. – Диев достал носовой платок и вытер вспотевший нос. – Попал в участок из-за извозчика Куликова по случайности. Должен был передать пакет…
– Так что ж вы сразу о своей деятельности не рассказали? – удивился Гаев. – Выходит, за вас есть кому поручиться из нашей партии?
– Не совсем чтобы есть.
– Не понял вас?
– Младший брат моей жены состоит в вашей партии, но он против моего участия. Видите ли, я провалил его задание – и с тех пор он мне не доверяет, считая наивным, оттого не подходящим для конспиративной работы.
– А как его имя?
– Михаил Гаврилов.
Гаев тут же вспомнил: Мишка-то и говорил о Диеве, просил не принимать его в члены партии, коли тот будет проситься, оттого фамилия прозвучала как знакомая.
– Хорошо, Алексей…
– Александрович.
– Договоримся так: вы подходите-ка на собрание в субботу в зал Технологического института. Там будут представители разных партий, но и наши тоже. Я вас кое-с кем познакомлю. А ваш вопрос постараемся решить в марте. С Гавриловым я переговорю.
…Февральский город казался притихшим, но Диев знал: то тут, то там вырывались из-под мнимого покоя и клубились гейзеры собраний или небольших, малочисленных, митингов.
Городской сад, затаившийся под снегом, напомнил ему детство: занесённый снегом садик возле родительского дома, тихую мать, пугливо вздрагивающую от звона дверного колокольчика и часто, покрыв старинной шалью плечи, застывающую у окна, за которым замерли белые деревья. Диеву представилось, как летом по такому же садику будут весело бегать дочки, Стеша с Ирочкой: Стефанида Акинфиевна всё ж таки переехала жить в доставшийся ей по наследству от покойного мужа дом и забрала, с согласия Шурочки, с собой девочек. Серёжа остался в Томске с родителями. «А где буду летом я, – спросил сам себя Диев, и внезапно ему показалось, что летом он будет жить со своей матерью в старом родительском доме, став снова таким же маленьким, каким
