Груманланы - Владимир Владимирович Личутин
Если шведы, приговоренные к смертной казни, отказывались зимовать на островах Шпицбергена, чтобы получить помилование, значит, полярная земля обладала такими ужасающими чертами, что даже упоминания о ледяных кручах, где живет Груманланский Пес, а заправляет владениями Старуха-Цинга с одиннадцатью сестрами, – так вот, даже упоминание о заколдованной стране, одна лишь мысль помереть там, внушала неодолимый ужас, более страшный, чем топор палача; аидовы теснины Шпицбергена для скандинава казались лютее ада, откуда нет выхода в чистилище. Может, и потому шведы появились на Груманте после русских поморов через четыреста лет. Даже отчаянный храбростью Самсон Суханов, отъезжая с Груманта, сочинил песню:
Грумант угрюмый, прости!
На родину нас отпусти!
На тебе жить так страшно —
Бойся смерти всечасно.
Совы на буграх, косогорах,
Лютые звери там в норах:
Снеги не сходят долой,
Грумант вечно седой.
С Грумантом простились,
Все домой заторопились;
На корабль взобрались,
За работу принялись,
Якорь, паруса подняли.
Чтоб попутный ветр в пути
Дал к Архангельску придти!
На обратном пути поморов захватила сильнейшая буря, которая носила судно больше месяца. Только в сентябре 1785 года артель вернулась в Архангельск.
Самсон Суханов, будущий известный ваятель-каменотес, строитель Исакиевского собора в Петербурге, родился в 1766 году на Вологодчине в бедной крестьянской семье. Семнадцати лет попал в Архангельск, где и нанялся в зверобойную артель на Грумант. У берегов Норвегии лодья попала в сильнейший шторм и с большим трудом добралась до бухты Магдалина, где покрутчики и заселились на зимовку. Им выпал завидный промысловый успех. Судно вернулось в Архангельск с большой добычей. За год зверобои достали трехсот моржей, восемьдесят морских зайцев, сто пятьдесят тюленей, сто белух, сто пятьдесят белых медведей, в пятнадцати верстах от становья собрали двадцать пудов гагачьего пуха и несколько мешков яиц…
Это была единственная поездка Суханова в Арктику: получив от богатени деньги, Суханов отправился в столицу; имея от природы огромную силу, устроился в каменотесы и впоследствии стал знаменитым русским ваятелем-строителем грандиозных дворцов, соборов и мостов. А песнь о Груманте пошла в народ…
Русское зимовье на Груманте в бухте Магдалина посетил в 1780 году англичанин Бакстрем. Он оставил воспоминания: «Тогда в становье тоже жили русские, у них, по словам Бакстрема, были длинные бороды, меховые шапки, тулупы из шкур белых и черных овец шерстью вверх, сапоги и длинные ножи вроде сабель, подвешенных сбоку.
Жилище русских состояло из двух половин, каждое площадью около тридцати квадратных футов, с очень низким потолком. Посредине дома стояла круглая печка, которая помещению и служила кухней и хлебопекарней. Она отапливалась плавником. Большая труба служила одновременно для выхода дыма и для копчения мяса. К трем стенам среднего помещения были прибиты лавки шириной в три фута, покрытые медвежьими шкурами, на которых спала команда. Постели капитана и фельдшера были постланы шкурами белых песцов, а кровати кормщика, повара и плотника и некоторых других – овечьими шкурами. Стены были гладко и замечательно чисты. Гладкий чистый потолок был сбит из толстых ровных досок. Свет попадал в помещение через достаточное количество стеклянных окошек в два квадратных фута величиною, пол же был глиняный. Все помещение имело с наружной стороны длину шестьдесят футов и ширину тридцать четыре фута. Оно было построено из толстых четырехугольных бревен двенадцать дюймов в диаметре, проконопаченных сухим мхом; пазы и щели, кроме того, залиты глиною и песком. Крыша состояла из сосновых досок, прибитых гвоздями к стропилам.
По словам фельдшера зимовья, кампания русских купцов в Архангельске ежегодно отправляло сюда одно судно с экипажем, состоящим из капитана, шкипера, штурмана, фельдшера, кока и человек пятнадцать команды. С хорошими запасами муки, водки, платья, лыж, лесных материалов, строительных инструментов и других необходимых вещей. Это судно ежегодно в мае выходило из Архангельска и прибывало в июне или июле в бухту Магдалина (Смерентург), где высаживала новых зимовщиков. Судно стояло здесь от двух до трех недель, чинилось, если нужно, и затем, забрав продукты промысла и людей (зимовщиков), отправлялось в Россию».
* * *
Страшней всего для зимовщиков была бесконечно долгая глухая ночь, она, будто каменная стена, лишала воли к сопротивлению, отнимала всякие надежды на восход солнца, и тут будущее покрутчиков во многом зависело от кормщика – сладит ли он с артелью, каких слов отыщет в груди, чтобы направить зверобоя не к смерти, а к жизни. Ко времени ли прибудет в караульню, забеспокоится ли его душа по артельщикам, что страдают за метелями в суровом одиночестве разволочных избушек, и какого лиха они хватили в этот миг, приблизились к жизненному краю и с нетерпением ждут помощи от Господа: вот тут и пригождается душа «корщика», его доброрадное сердце, слышащее людские мольбы за десятки поприщ, и в эти часы лодейный водитель для артели – сам Бог.
Илья Ермаков с отроком Петрухою сели в разволочной избушке в десяти верстах от становья Магдалина, так решил Федот Макалёв (Макаль), чтобы внук оставался под приглядом. Парень не по возрасту «смелой, лихой», лезет, верхогляд, в каждую дыру, не понимая удержу и меры, не знаешь, какого беса выкинет этот чудак через минуту. Вот это самовольство на зимовке и толкает порою к дури, к поступку, лишенному всякого благоразумия, – это противоположность вялости, нерешительности, близкой к трусости.
На Козьму и Домиана последняя полоска света высеклась с запада и сгасла; железные ворота в устье небесной реки, где сшибаются небесные вихори, со скрежетом и стоном сдвинулись, и сатана накинул щеколду, «вляпал» в проушину дьяволий замок, тем показывая православным, за кем сила, чья под Полярной звездою власть и кто сторожит у подножья алмазную гору Меру. На долгие четыре месяца пресек дьавол дорогу солнцу на остывающие земли и повязал всякую кочевую душу с неизбежным свиданием с двенадцатью дочерьми Ирода.
Вторую неделю на воле пурга, ставит по горам переграды, роет засеки, кутает в башлыки и медвежьи полсти мглистые вершины и скалистые хребты, воет в разлогах и провалищах, медленно, сторожко всползает по кручам с грузной ношею снега на раменах, чтобы с вершины с грохотом обрушить беремя колючей стужи на погрузившийся в ночь Грумант: вздрогнет Большой Бурун, пошатнется, а вместе с горными уступами вскинется в испуге крохотная зимовьюшка, с головою утонувшая в метели, вздрогнут и двое сидельцев, невольно осенясь крестом и призывая Господа: «Спаси и помилуй!»
Ермакову это погодье не впервой, и саженные забои, выставленные ненастьем, тоже не в диво-знай, милок, огребайся: но томит Илью, сверлит под сердцем надсада, крутит напарьей, выгрызая дыру
