Месопотамия - Оливье Гез
Дик предложил Гертруде арака.
– Только немного, сегодня я уже достаточно выпила.
Он протянул стакан и случайно коснулся руки мисс Белл. Они обменялись долгими, теплыми взглядами, а потом Дик опустил глаза. Гертруда покраснела, но темнота скрыла румянец на ее щеках. Мяукала кошка. Гертруда закурила. С первых путешествий она задавалась вопросом о недолговечности цивилизаций. У подножья пирамиды Солнца в Теотиуакане, рядом с пирамидой Хеопса в Гизе, на руинах Пальмиры – всюду, от Ктесифона до Пестума, Гертруда думала о том, как цивилизации достигают апогея и затем движутся к закату, о неизбежных циклах Истории. Каждое утро на раскопках она пыталась разгадать загадку Хеттского царства, исчезнувшего по никому не известным причинам.
– Таков закон истории, – сказал майор однажды вечером, когда они с Гертрудой верхом возвращались с раскопок. – Все, кто хотел оставить свое имя в веках и считал себя посланцем небес, в конце концов опалили себе крылья. Кладбища полны ненасытных честолюбцев и забытых божеств.
Гертруда спросила:
– Вы считаете, что все в жизни предопределено, и поэтому верите в Бога?
Дик промолчал. Она повторила свой вопрос. Дик остановил коня, повернулся к ней и в первый раз посмотрел ей прямо в глаза. «Меня спас Христос», – ответил он, и загадочная мука отразилась на его обычно невозмутимом лице. Дик сказал, что в жизни он повидал много крови, людей, охваченных безумием, варварство, резню. У него на руках умирали товарищи. А другие умирали от его рук.
– Вот так: раз – и их больше не было, – прошептал он, щелкнув пальцами… – Я ненавижу войну, мисс Белл, но в какой-то момент у меня не было другого выбора, кроме как стать солдатом. Это было… – Дик замолчал. Потом он попросил Гертруду прийти на ужин пораньше: у Джудит был трудный день, и пустил своего коня в галоп.
* * *
В эти дни Гертруду ждали в Раунтон-Грейндж. Эльза, еще одна ее сводная сестра, в субботу выходила замуж. Однако мисс Белл написала родителям, что ей никак не оставить профессора Рамсея – «без меня он не справится», – и они позволили ей пропустить церемонию. Она бы не выдержала еще раз такую же пытку, как на свадьбе Молли и Чарльза три года назад. Но истинной причиной отказа мисс Белл от поездки на родину был Дик.
Именно ради него Гертруда прихорашивалась, душилась и наряжалась по вечерам, когда навещала пару Даути-Уайли. Однажды утром на раскопках она решила сфотографировать майора. Суровый воин даже не попытался улыбнуться. «Он что, никогда не улыбается?» – подумала Гертруда, глядя на его серьезное лицо, в котором было что-то от черт Чарльза Гордона на портрете, который она подростком повесила в своей комнате. Казалось, что у хартумского мученика и майора одна и та же священная миссия. Несмотря на суровость, Гертруда считала Дика прекрасным, чувствительным человеком. Больше всего мисс Белл нравились в ее ровеснике майоре (они родились с разницей всего в девять дней) не его глаза цвета берлинской глазури (самые красивые в Конье!) и не его мастерство в стрельбе и верховой езде. Ее восхищали начитанность и живой ум Дика, выдававшие богатство жизненного опыта, о котором Гертруда не могла даже догадываться, удивительная глубина его суждений и тревога за судьбы мира. Беседы с Диком лишали Гертруду покоя, будили ее разум: раньше так на нее действовали только разговоры с отцом. Благодаря Дику она познакомилась с текстами Ибн Халдуна[85] о циклах развития великих держав. Она переосмысливала свои знания и опыт и заново подвергала все сомнению.
На исходе лета пребывание Гертруды в Конье подошло к концу. Вечером накануне отъезда она надела длинное белое платье, подпоясала его алым кушаком на манер анатолийских крестьянок и отправилась к Даути-Уайли на ужин. По дороге в консульство мисс Белл любовалась залитой лунным светом сельджукской крепостью. Стоял восхитительный августовский вечер – на небосводе перемигивались звезды, ветер качал верхушки миндальных деревьев в саду, а в каменном доме неподалеку кто-то наигрывал на лютне печальную мелодию. Весь ужин Гертруда потягивала арак и сделалась более словоохотливой, чем обычно. В конце трапезы она сказала супругам Даути-Уайли, что раскопки в Конье закончены и что это было ее последней археологической вылазкой. Мисс Белл поняла: она не создана для археологии – эта наука требует неподвижности, а ей как воздух нужна перемена мест и обстановки, иначе она задыхается и чувствует, словно ее «ноги и легкие вот-вот атрофируются за ненадобностью». «Уезжать в путешествие всегда лучше, чем возвращаться из него», – отвечала мисс Белл тем, кто интересовался, откуда берется ее непоседливость. Сейчас же ей хотелось отправиться в пустыню, что лежит намного дальше Леванта.
– В пустыню пустынь, майор Даути-Уайли, в Центральную Аравию, по следам вашего дядюшки, туда, где роса превращается в призрачные облачка пара, а потом исчезает с первыми лучами солнца, – сказала она, смело посмотрев Дику в глаза.
Он затянулся сигаретой и задумчиво нахмурил брови.
– Знаете, мисс Белл, что мне всегда говорил дядя? Что мир – прекрасная невеста, но стоит быть осторожным: эта целомудренная красавица никогда не станет ничьей женой. – Вице-консул встал из-за стола, а через пару минут вернулся с книгой Чарльза Даути в руках и открыл ее на заложенной странице. – Я хотел бы знать, что вы думаете об этих словах: «Может ли человек, с учетом его человеческой природы, легко обойтись без всего, чем он привык дорожить, и может ли он забыть атмосферу, в которой вырос?»
Женщины переглянулись, не зная, что и ответить. Стояла поздняя ночь, Гертруде было пора уходить. Она поблагодарила супругов Даути-Уайли за прекрасную компанию и пообещала, что никогда не забудет эти несколько недель в их обществе. Мисс Белл и Даути-Уайли договорились переписываться и в скором времени увидеться. На прощание Гертруда обняла сначала Джудит, а потом Дика. В его кратком порывистом объятии ей почудился жар, словно какой-то призыв. Но она не была в этом уверена.
18
Каир, 12 марта 1921 года
Вскоре после полудня поезд Гертруды прибыл в Каир. Там ее уже ждал Лоуренс.
– Все уже здесь, – шепнул он.
«Все» – это колониальные администраторы, высокопоставленные лица Британской империи на Ближнем Востоке, которых Уинстон Черчилль вызвал в египетскую столицу. Новый министр по делам колоний давал одну неделю этим «сорока разбойникам», как он их
