Не для меня Дон разольётся… Во имя Отечества - Андрей Алексеевич Ворфоломеев
– Значит, все зависит теперь от них? – уточнил Михаил.
– Да. Не забывайте, Михаил, вы перенесли тяжелое, почти смертельное ранение. В госпитале я больше держать вас не могу – это уже не по уставу. Отдыхайте, восстанавливайтесь. Живите долго и, если можно, больше к нам не возвращайтесь.
– Спасибо вам за все, Серафим Иванович. Вашу доброту я не забуду никогда.
– И вам спасибо, лейтенант. Отправляйтесь завтра утром.
Михаил встал, поклонился врачу и пошел по длинному коридору. Но не смог пройти мимо другого важного кабинета. Он остановился у двери хирурга. Вошел, крепко пожал руку Александру Ивановичу и произнес с волнением:
– Александр Иванович, меня сегодня выписали. Хотел попрощаться… и сказать вам спасибо за жизнь. Если бы не вы, я бы уже давно лежал под березкой.
Хирург усмехнулся, но взгляд его был серьезен:
– Миш, в этом не только моя заслуга. Это еще и работа наших санитаров. Они тебя обнаружили… в морге. Принесли. И буквально вынудили меня взяться за операцию. Один из них, кстати, отдал тебе почти весь свой запас крови.
– Кто?
– Саша. Александр Степанович.
Михаил кивнул и, поблагодарив еще раз, направился к санитарному отделению. Там он застал только одного дежурного – Александра. Тот дремал, сидя на табурете у стены. Михаил подошел, присел рядом. Санитар приоткрыл глаза.
– Саш, как твое отчество?
– Степанович… А зачем?
– Хочу попрощаться. И поблагодарить тебя, Александр Степанович. За все. За то, что не прошел мимо, что настоял на операции. За кровь, за жизнь.
– Перестань, – пробормотал тот, отмахнувшись рукой. – Мы для этого здесь и нужны. Живи теперь счастливо, по совести. Это – главное. А обратно ты куда? На фронт?
– Не знаю. Все зависит от комиссии. Но если допустят… вернусь. И постараюсь оправдать все, что вы для меня сделали.
Они пожали друг другу руки – крепко, по-мужски.
А за окном солнце уже по-весеннему щурилось в стекло. И ручейки опять зазвенели. Весна была в пути – как и сам Михаил.
Глава девятая
Возвращение
Утро следующего дня принесло долгожданную свободу. Дверь госпиталя распахнулась, и на ее пороге появился лейтенант Снигирёв. Его глаза сияли: он покидал стены госпиталя. Пусть не на фронт, а в восстановительный дом отдыха – все равно это была победа. Победа над болью, над отчаянием, над страхом остаться навсегда прикованным к койке.
Свежий весенний воздух обдал лицо. Михаил глубоко вдохнул и улыбнулся:
– Давненько я так не дышал…
В правой руке – трость. Без нее пока было трудно. Но Михаил верил – это ненадолго.
К вечеру он добрался до места назначения. Его встретили радушно, разместили с комфортом. Усталость взяла свое: стоило голове коснуться подушки, как он уснул.
В доме отдыха все было по-доброму обыденно. Бывшие бойцы не жаловались на боль, не рассказывали о ранениях. Говорили о книгах, играли в шахматы, вспоминали музыку. Но если присмотреться, в глазах каждого плыл один и тот же немой вопрос: «А вернусь ли я еще на фронт?» Страх – не смерти, а бесполезности – таился за улыбками.
Две недели пролетели незаметно. И вот Михаил стоял перед дверью, за которой должна была решиться его судьба. Из-за двери раздалось строгое:
– Войдите!
Он шагнул внутрь и оказался перед столом, за которым сидел майор – именно он решал, кто возвращается в строй, а кому пора домой.
– Здравия желаю, товарищ майор! – отрапортовал Михаил.
– Не кричи, лейтенант, присядь. – Майор просмотрел папку. – С личным делом ознакомлен. Держался ты мужественно, честь тебе и хвала. Орден Красной Звезды заслужил, вот – прислали с фронта, вручаю торжественно.
– Служу Советскому Союзу!
– Вольно. А теперь – к сути. Я не имею права отправить тебя обратно на фронт. Таковы предписания. Ты ходишь с тростью, тяжелое ранение, инвалидность. Придется вернуться домой. Надеюсь, ты меня поймешь.
Михаил вышел с орденом в руке и слезами в глазах. Все было будто перечеркнуто. Мечта, усилия, борьба.
– Ну как? – спросил следующий в очереди.
– Наградили…
– А чего тогда плачешь?
– От радости.
После обеда Михаил получил сухой паек, деньги на дорогу и вскоре уже сидел в вагоне.
На следующий день он сошел с поезда на родной Калужской земле. Город он узнал с трудом: руины, мешки с песком, противотанковые ежи. Все изменилось. Михаил похромал до родного дома. Постучал. Дверь открыл отец.
– Здравствуй, батя…
– Мишка?.. Сын?!
– Я. Вернулся.
– Мать! Мишка вернулся!
Мать бросилась к сыну, крепко прижав его к себе:
– Слава богу, сынок… Господь услышал мои молитвы! Проходи, не стой на пороге.
За столом мать заметила трость.
– Ты сильно пострадал?
– Нога своя. Осколок в бедро, врачи собрали, как могли. Буду жить.
– Ты насовсем? – спросила она тихо.
– Да.
– Комиссовали?
Михаил кивнул.
Отец переглянулся с женой, и та молча пошла за самогоном.
– Выпьем, сынок, за то, что ты жив. За веру. За то, что ты не опустил руки.
– Пап, давай без перебора.
– Да ладно тебе. Теперь ты не юнец – фронтовик.
Не успели допить, как в дверь постучали. Вернулись сестры.
– Мишка! Ты?! Братик, да ты при медалях! Надолго?
– Комиссовали. Больше не могу воевать.
– Какой же ты инвалид…
– Настоящий, – тихо сказал Михаил. – Но я пойду в комиссариат.
Наутро Михаил отправился туда. Выслушав его рассказ, комиссар развел руками:
– Понимаю. Но у меня нет полномочий пересматривать заключение комиссии. В личном деле черным по белому – тяжелое осколочное ранение, увечье тазобедренной области. Куда мне это спрятать?
– Посмотрите на меня: силы есть, голова на месте. Вы меня домой отправляете, как ненужного. Я на фронт хочу, а не телят пасти.
– Не зря тебе орден дали… Попробую помочь. Зайди через пару месяцев.
– Есть! Зайти месяца через два.
– И трость больше за дверью не оставляй!
– Есть, товарищ майор!
На обратном пути Михаил не чувствовал земли под ногами. Надежда вернулась. Дома он первым делом написал письмо Петру:
«Петь, привет. Комиссовали. Но в комиссариате дали шанс. Через два месяца снова приду и, может, вернусь в строй. Не теряю надежды».
За ужином Михаил поделился и с родителями:
– Сегодня майор пообещал помочь. Сказал: пройдет немного времени – и, возможно, вернусь.
– Вот я вчера и говорил: главное – не терять веру, – поддержал отец.
Тут заговорила мать, Агриппина Алексеевна:
– Слушайте… я тебе, Мишенька, никогда этого не рассказывала. В 1916 году получила я письмо, в котором говорилось, что отец твой погиб. А я прочла – и не поверила. Ни фамилии, ни имени. Только имя – Кузьма. А у меня сердце молчало. Значит, жив. И я ждала. Смотрела каждый день на дорогу. И однажды дверь отворилась, и на пороге стоял он, твой отец.
– А дело было так, – подхватил Кузьма. – Письмо по ошибке пришло. А мать твоя не дрогнула. Верила. Ждала. И дождалась.
– Вот и ты, сынок, верь. Надежда – она как свет. Даже в самую темную ночь он укажет путь.
Глава десятая
Возвращение в строй
Ранним теплым утром, в середине лета, Михаил вышел из дома, прикурил папиросу и направился в сторону военкомата. Шел он уверенно, даже легко – несмотря
