Журавли над полем - Владимир Васильевич Киреев
– Это как посмотреть, – отозвался я на его слова, не зная, что еще прибавить к только что мною сказанному.
С тем и собрали вещи, сели в машину и выехали в сторону дома. Всю дорогу Попов больше молчал, и я понимал, что в его душе происходит нечто такое, что, может быть, мало согласуется с убеждениями бывалого охотника, каким он был.
Молчал и я. Так мы и преодолели те сорок пять километров, что от деревни Боробино до Тулуна.
По приезду домой Владимир Юрьевич вылез из машины, открыл свой рюкзак, достал из него глухаря и протянул мне.
– Возьми, я себе еще добуду.
Подавая на прощанье руку, сказал, видимо, о беспокоившем его:
– А снимки, что сделал, уж, пожалуйста, распечатай и для меня тоже. Может, действительно это был последний глухариный ток…
Утка
В конце августа засобирались на открытие утиной охоты. Подъехал друг Михаил, не успев выйти из машины, начал размахивать руками и быстро разговаривать сам с собой:
– Что будем делать? Куда поедем? Далеко ехать – только бензин понапрасну спалим. А близко – народу тьма, не протолкнуться будет. А вообще-то, что я говорю. Патроны дорогие стали, жуть. Сегодня в охотсоюз заезжал за путевкой, так тридцать пять рублей пачка. Это почти пятнадцать булок хлеба.
– Давай поближе рванем, – удалось наконец вклиниться мне.
– Конечно! Зачем далеко ехать? В глухих местах людей вроде нет, но и дичи тоже. Летом в такие дебри забирался, глухомань, ни людей, ни рыбы. Все кончили. Ужас.
– Ха! – расплылся в улыбке подошедший сын Саша. – А кто кончил, дядя Миша? Вы и постарались. Зимой в лесу, летом на речке.
– Шурик, если бы ты знал, сколько я добыл дичи за последний год? Двух уток да рябчика. Ты кур у бабушки своей больше зарубил!
– Это точно, – поглядывая на сарай, криво усмехнулся Саша.
– Поедем на Шерагульский пруд, там рядом и утка должна быть. Стрелять начнут, все равно летать будет.
– Поехали, – заключил я.
– И я с вами, – не растерялся Саша.
– Да… – задумчиво произнес Михаил, почесывая волосатой рукой затылок и глядя куда-то вверх. – Где же водки-то взять?
– А без водки, конечно, никак нельзя? – поддел я.
– Конечно, нет. Открытие все-таки. Как ты этого не понимаешь?
Выехали вечером в пятницу.
Не доезжая Шерагула, свернули вправо и по полям добрались до пруда. Всего-то тридцать километров, пустяк.
«Ниву» поставили на берегу, прямо у воды. Берег пологий, грязный, истоптанный пасущимся невдалеке стадом колхозных коров и обрамленный основательными зарослями камыша да торчащими из воды корягами. Вокруг коряг кое-где образовались целые плавни, на которых можно запросто соорудить скрадок.
– Неуютное место, – сердито пробормотал я.
– А что нам место? Сейчас костер разведем, чайку попьем и на плавни подадимся. Отсюда до них ближе всего добираться, – выкладывая привезенные из дома дрова, рассуждал Михаил.
– Дядь Миша! Лодку качать? – суетился рядом Саша.
– Качай, Шурик!
– И мою не забудь, – добавил я, разбирая рюкзаки.
– О! Утка! – воскликнул Саша. – Смотрите! Вон еще, а вон там табунчик плавает.
– Не пуганая еще, – деловито рассудил Михаил. – Щас мы ее напугаем, полетит.
Саша с остервенением стал накачивать лодку, часто бросая взгляды на водную гладь пруда, где безмятежно плавали утки.
– Сынок, ты сильно не старайся. Охота только завтра, с утренницы, начнется, – попытался успокоить я его.
– Да зачем до утра ждать? Дядь Миш, поплыли сейчас, вот они.
– Охотник всегда остается охотником. Все ждут утряночку, как положено. А сегодня открытие, не торопись, Шурик.
Разгорелся костер, стало уютнее.
Подъехал грязный синий «москвич». Из него вылез бородатый мужик в черной застиранной майке, с рыжими патлами вместо волос.
Подойдя, поздоровался и, внимательно оглядывая нас, наивно спросил:
– А что, сегодня стрелять можно?
– Вообще-то с завтрашней зорьки, – закуривая, сказал Михаил. – Но если совесть позволяет, то потихоньку можно и по вечереночке. Смотри сам.
– Ладно, – долго не думая, пробормотал патлатый, стрельнул у Михаила сигарету, прыгнул в свой «москвич» и укатил, поднимая за собой столб пыли.
– Похоже, что местный, – рассудил я.
– Наверное. У них тут круглый год охота, – пошевеливая костер, отозвался Михаил.
– А зачем тогда спрашивал, можно или нет стрелять? – полюбопытствовал Саша.
– Боятся, вдруг охотинспекция. На всем берегу только мы да вон, вдалеке, еще один табор. Посторонних, их сразу видно.
Посидели в честь дня открытия. Солнце пошло на закат, ярко освещая темно-зеленые кроны деревьев.
И вдруг – бах! Выстрел! Потом еще несколько.
– Что такое? – вскочил Михаил. Глядя на дальний табор, мы увидели подъезжавший к нам «москвич».
– Во народ! – возмутился Саша. – Разреши им охоту с пятницы, стрелять начнут в четверг.
– Это у нас в генах, никакому режиму нас не переделать. Мы русские, вот так-то, – попытался объяснить я.
– Да бог с ними, пусть лупят. Все равно никого не убьют. К ночи нальются, а утром спать завалятся. С одной стороны, хорошо, что не помешают, а с другой, и плохо – гонять утку некому будет, – рассудил изрядно захмелевший Михаил.
– Дядь Миш, это от жадности или от скудоумия?!
– Да нет, Шурик. Это обычная охота на вечернем перелете, только немного раньше начали. У них здесь, наверное, такая традиция.
– Тогда и мы поплыли, – глядя на переливающуюся в лучах заходящего солнца темно-синюю гладь пруда, рвался в бой Саша.
– Давай, поплыли. Однако я сейчас не только в утку – в слона не попаду.
– Дядь Миш, и не надо, ты ружье не бери, а то утопишь, не дай бог.
– Не утоплю, не бойся, пацан!
Раскатав болотные сапоги, они протащили лодку через стену камыша и, энергично работая веслами, стали удаляться от берега.
И что сидеть одному на берегу? Не долго думая, собрал ружье и, оттолкнув лодку, двинулся в путь.
Днище лодки поползло по жидкому илистому дну. Весла, загребая двадцатисантиметровый слой воды, наполовину уходили в ил, цепляясь за невидимые коряги.
«Так и без лодки можно остаться», – подумал я, вдобавок ко всем неудобствам ощущая специфический запах ила.
Побарахтавшись немного на мели, вышел на глубину и поплыл к противоположному берегу, возле которого было множество плавней.
Причалив к зарослям, осмотрелся.
Справа, ближе к деревне, пруд затопил некогда зеленый лес, и теперь он так же, как и раньше, стоял стеной, только высохший, издолбленный вездесущими дятлами и другими птицами. Сгнившие сучья упали в воду, тем самым преградив дорогу лодочникам.
По другую сторону расстилалась необозримая водная гладь со множеством плавней, да на противоположной стороне работала колхозная дойка, недалеко от которой и расположился лагерь наших соседей.
На
