Журавли над полем - Владимир Васильевич Киреев
Подошла жена.
– Куда ее? Что с ней делать? – спросила она, показывая синюю общипанную дичь.
– Да убери ты ее куда-нибудь! – отпрянув, заругался я.
– Шляетесь по охотам да рыбалкам, только время проводите. Да потом еще и орете. Лучше бы дома работой занялся. Вон забор скоро завалится, а тебе и дела нет. Притащил синюю дохлятину, теперь думай, что с ней делать.
– Собаке отдай, если не знаешь. Издали я наблюдал, как мощный сенбернар брезгливо обнюхал дичь и, отвернувшись, побрел в будку.
– Вот те раз, и собака не жрет, – раздался раздраженный голос.
Я заглянул в ярко блестящие, с масляным отливом стволы и с ужасающей неотвратимостью вдруг ощутил, как слезы подступили к глазам. В этот момент я не испытывал ни радости, ни счастья от охоты, а только ненависть и отвращение от случившегося.
За брусникой
Долгий и тягучий осенний вечер без крепкого наваристого чая, как дорога без хорошего попутчика.
Не сидится Василию. Опять поднимается с лавки, медленно ходит, поглядывая на дверь. Остановится, одернет занавеску, зыркнет своими зоркими глазами в окно на речку, на дорогу, идущую мимо дома, и снова присядет.
– Слышь, Люсь, что-то детки давненько нас не проведывали. Уж не случилось ли чего.
– Да сегодня обещались.
Людмила сидела и работала за столом возле окна. Мелькала ее быстрая рука с наперстком на пальце, сновала иголка с короткой нитью. И выходили из-под рук выпуклые изгибы кружевного шитья.
Людмила была женщиной спокойной, хозяйственной и рассудительной, от матери достались ей эти черты, но в трудную минуту могла собрать всю силу воли в кулак и принять нужное семье решение.
Лицо ее всегда светилось улыбкой, под карими глазами пробивались морщинки, виски уже начинали сидеть.
В доме повсюду: на столе, кровати, окнах лежало и висело вышитое кружевное шитье в виде полотенец или салфеток.
Внук Ванька любил смотреть, как, отстегнув булавки и разжав пяльцы, бабушка разворачивала простынку и… на него смотрело чудо, хранящее в муаровых переливах замысловатого узора волшебное таинство, теплоту и душевность бабушки.
Василий, глядя весь вечер на жену, не знал, что делать. Спать ложиться рано – бока отлежишь, а сидеть одному неохота. Не с кем потолковать, некому излить душу. У Людмилы на уме только вышивка.
– Ты когда закончишь этим вышиванием заниматься? Уже и положить некуда. То цветы, то вышивка, – ворчал он.
– А тебе-то что? Займись тоже чем-нибудь, – отвечала, не отрывая глаз от шитья, Людмила.
Забрякала железом цепь, радостно заскулил во дворе кабель. В сенях раздались шаги, и в открывшуюся дверь ввалились один за другим внук и зять с дочкой.
Наталья – девушка со стройными и крепкими ногами, короткой прической, одетая в светлые джинсы и голубую кофту с закатанными рукавами. Все это делало ее заметной в озабоченной, куда-то идущей толпе. Особенно выделяли порозовевшие щеки, припухшие губы и высыпавшие веснушки возле носа и широко открытых глаз.
Прохожие нередко провожали ее взглядом. Дескать, есть же девушки на белом свете!
Возраст внука Ваньки, как говорят, был молодой, ему еще не исполнилось и трех лет. С темными волосами, маленьким задранным носом, круглым личиком, одетый в черные трикотажные штаны, он неугомонно доставал вопросами то бабушку, то приставал к деду:
– Ты что делаешь? А почему?
– Дрова рублю, – отвечал Василий.
– А почему? – опять спрашивал внук.
С приходом родственников у стариков заблестели глаза:
– Заходи, заходи, внучек, – рассыпался в любезностях Василий. – Давненько не жаловали. Люся! Ты слышишь? Поди сюда.
– Чего тебе?
– Принеси из погреба капусты, помидор да морковки не забудь из той, что песком пересыпал, для Ваньки.
– Одеваться неохота. Сам сходи.
– У-У, боже мой, не допроситься! – взревел Василий и, на ходу надевая стеганку, сунул ноги в стоптанные расшнурованные ботинки и вышел во двор.
Вернувшись с овощами, увидел, как жена с дочкой накрывали на стол, а зять Алексей сидел в стороне на табуретке у печки.
– Чего ты, зятек, кажись, не в духе? – спросил Василий.
– Да! – морщась, махнул рукой тот, не взглянув на тестя.
– Что ты думаешь, – возмутилась Наташа, – с работы его, балбеса, выгнали.
– Как выгнали? – обомлел Василий. – Я же сам с Петровичем договаривался. Две тысячи зарплата была. За что выгнали? А что теперь делать будешь?
– Какая там зарплата – с задержкой по полгода? В коммерцию пойду. Вы что думаете, я дурак совсем, что ли? Машина есть, буду товар возить, продавать, глядишь – и развернусь.
– По миру бы не пустил, – возмутилась Наташа. – Ребенка кто кормить и одевать будет? Все смеешься, дурень, такое место прохлопал.
– Да успокойся ты, сказал, все будет хорошо, значит, будет, ты меня знаешь.
– Посмотрим!
Сели пить чай.
Алексей, глядя исподлобья на тестя, с издевкой спросил:
– А что, папа, водочку-то пить сегодня будем?
– Ой нет, больше пить не буду ни в жисть, чуть не помер давеча.
– Точно не будешь? – расхохоталась Людмила.
– Все, железно. Воду буду пить. На пиво даже и глазами смотреть не могу.
– Ну глоточек, папа, – подначивала Наталья.
– Ну глоточек, дед, – вторил Ванька.
– Ни в жисть, – коробился для виду Василий. – Пиво – это же гадость. Лучше водку пить, чем пиво. В этот раз говорю, Леха, привези. Ну и они привезли мне с Ванькой три бутылки. Я бутылку выпил и упал на пол. Думал: все, пропал.
– Меру надо знать, вот и все тут, – заключила Людмила.
– Да все болеют с пива, кого ни послушаю, все. Пиво – пропасть вообще. Они, видать, чтобы не застаивалось, бухнут спирта туда стакашку и в продажу.
– Это тебе зятек такого, наверное, привез, – повела бровями в сторону мужа Наташа.
– Да нет. Вот раньше Шурик, дружок мой, принесет пивко к баньке. Лычишь его весь вечер и ничего. Да ты что, забыла, Люся, сколько перепили и с рыбочкой, бывало, и без неё. А сейчас трахнешь, ну все, понесло, и рыбы не надо, ничего не надо. Ничего уже не думаешь, того и гляди, мозги сейчас вылетят все. А выпить всё равно охота.
– Уже охота, что ли? – удивилась Людмила.
– Нет, сейчас не хочется. Я просто так говорю. Сейчас месяц, допустим, пройдет, потом можно маленько. Я самое большое могу неделю на пиве тянуть.
– А потом срыв? – поежился Алексей.
– А потом – хлоп и – приехали. И водка пошла, самогонка, все, что горит. Да я еще, главное, потом выключаюсь. Эти дни, которые вырубленные, я их не помню. Вообще ничего не помню.
– Хватит! Прекращай, интересно всем слушать твою философию.
– Чего ты, Люся, сердишься,
