Царь-инок - Виктор Александрович Иутин
– Надобно отправить самых верных тебе людей, государь, – все говорил и говорил Борис, – пусть допросят всех, вызнают о том, что там произошло. И о том доложат Боярской думе и церковному собору…
Церковь не могла остаться в стороне – погиб член царского рода…
– Посылай, делай, – отозвался Феодор упавшим голосом, – нет у меня сил искать виновных. Ступай. И оставьте меня все. Оставьте…
Последнее слово царь произнес едва ли не плача. Привстав с колен, но не разгибая спины, Борис попятился к двери. И только сейчас он осознал, что в покоях не было Ирины, – видимо, государь и ее не пожелал видеть. Опасно все это! И все же… Кто? Кто?!
* * *
Вереница возков стремительно приближалась к притихшему Угличу. Верховые в бронях неотступно рысили подле поезда.
Углич встречал отправленных из Москвы следователей тишиной – после того страшного дня город, ожидая скорого возмездия за учиненный самосуд, словно вымер, и колокол, возвестивший горожан о гибели царевича и воззвавший их на кровопролитие, молчал, будто испугавшись своей дерзости.
Встречал посланников из Москвы сухощавый, невзрачный своим видом приказчик Русин Раков. Именно он сообщил о произошедшем в столицу, и именно ему, по чистой случайности, досталась ныне власть над городом. Позади Русина толпились его помощники, отдувались от жары, утирали платками потные лица.
В одночасье городская площадь наполнилась множеством лошадей, всадников, гомоном, шумом, отчего Раков и его люди немного оробели, попятились. Когда отворилась дверца одного из возков, Раков опрометью бросился к нему, но вышел оттуда не тот, кого он ожидал, – это был дьяк Елизарий Вылузгин, высокий, осанистый, и вел он себя подобно боярину, осознавая важность свою в порученном ему деле. За ним следом высыпали его помощники, писцы и приказчики. Показался бледный лик измученного долгой поездкой митрополита Геласия, что уже крестился на купола стоявшего неподалеку собора.
Раков смутился своей пугливой услужливости, повел плечами. Однако вскоре появился тот, кого он ждал, – в парчовом кафтане и опушенной мехом ферязи стоял у крыльца Василий Шуйский. С приветственными речами Раков бросился к нему, но дорогу ему преградил крепкий, невысокий стражник и тяжелым взглядом своим из-под серебристого шлема будто пригвоздил Русина к месту. Раков вконец оробел, уже не ведая, что содеять. Но из-за спины стражника к нему вышел сам князь Шуйский. Князь что-то тихо сказал стражнику, назвав его Александром, и тот кивнул, отошел в сторону.
– Ты тут теперь за наместника? – спросил князь деловито у приказчика, и Раков растерялся. Ну какой он наместник? Так, счетовод, приказчик, однако иного человека, способного взять власть над городом в свои руки, не было. И потому, поклонившись, ответил:
– Всем хозяйством тута заведую я, пока государь не решит иначе.
Шуйский смерил его взглядом, поморщился и спросил:
– Убитые где?
– В ров скинули их всех, так и не трогали…
– Веди!
От рва под крепостной стеной издали тянуло тяжелым сладковатым запахом. Посланники толпой приблизились ко рву, заглянули вниз, откуда все более отчетливо слышалось тяжелое, утробное жужжание мух. Кого-то из дьяков начало рвать. Геласий глядеть не стал, все осенял себя крестом, пораженный. Поднеся платок к лицу, Шуйский озирал ворох сваленных в кучу тел, видел серые от грязи ступни босых ног, торчавшие кверху окоченевшие руки со скрюченными от судороги пальцами, одутловатые лица с отвисшими челюстями и заволоченными поволокой стеклянными глазами. Лицо одного трупа было изуродовано ударом топора.
– Как громко здесь поют птицы, – заметил вдруг Клешнин, потревожив думы князя. И правда, радостное щебетание птиц и яркое солнце казались тут, у этого рва, чем-то неправильным, даже кощунственным, как смех на похоронах.
– Сколько их тут? – строго спросил Вылузгин у Ракова, который так и остался позади, не решаясь приблизиться к телам.
– Пятнадцать человек, – услужливо отвечал Раков, оробев разом. Вылузгин же прошелся вдоль рва из стороны в сторону, всматриваясь во что-то, затем подошел к Клешнину, о чем-то доложил ему негромко, и Клешнин, подойдя к Шуйскому, сказал ему:
– Оружие приметил?
Князь покивал, не отнимая плата от лица. Он и сам давно разглядел разбросанные среди трупов ножи, топоры и сабли, черные от запекшейся крови. Василий Иванович дал знак Александру, и тот, отделившись от господина, решительно и скоро двинулся к Ракову, схватил его под локоть и потащил силком ко рву. Раков опешил, выпучил глаза, но упираться не стал. Александр подтолкнул приказчика к князю и встал за спиной Ракова, дабы тот не вздумал убежать. Трясясь от ужаса и стараясь не глядеть на покойников, приказчик весь сжался возле князя, став на его фоне совсем маленьким, жалким.
– Набери людей. Государем приказано, дабы все тела убитых были выданы их родне и похоронены, как положено, – отворотившись от рва и убрав плат, приказал Шуйский, глядя куда-то поверх головы приказчика. – На это выдано серебро, получишь у Елизария.
Раков, еще вчера уверенный, что убийцы царевича не достойны христианского погребения, сейчас и думать о том забыл. Даже выдохнул немного, осознав, что его не бросят в ров, к покойникам…
– Царица где? – отойдя от рва, спросил Шуйский.
– В церкви, княже. У тела сына…
Туда Василий Иванович пошел один. Из залитого солнцем подворья, где стояла вооруженная стража, никого не пускавшая ко гробу царевича, он вступил в полумрак и прохладу собора, перекрестился на входе. Тут остался ждать его Александр, так же осеняя себя крестом.
У алтаря князь увидел установленный гроб, подле коего на специально установленной скамье сидела облаченная в черное женщина, недвижная, словно тоже неживая. В ней с трудом можно было узнать постаревшую за эти дни царицу Марию. Подле сидел ее дядя, Андрей Александрович Нагой. Заметив князя, он встал, чинно поклонился. Василий Иванович кивнул в ответ, приближаясь к ним, и произнес, обращаясь к Марии:
– Здравствуй, государыня…
Но она не ответила, даже не пошевельнулась – безучастный, мутный взгляд ее был направлен на маленький гроб, где покоилось тело ее сына. Царевич, облаченный в золотистую атласную рубашонку с высоким стеганым воротом, закрывавшим, видимо, рану на горле, лежал умиротворенный, словно погруженный в детский безмятежный сон. Князю даже показалось, что на щеках его играл румянец – настолько живым выглядел мальчик. Но не вздымалась под рубашонкой грудь, недвижно покоились на животе детские ручки, в одной из которых вложен был небольшой тканевый мешочек.
– Царевич охоч был до орешков, решили с собой ему… – начал пояснять Андрей Нагой, заметив, что внимание князя привлек этот предмет, и осекся – ком перехватил горло.
Шуйский еще раз окинул
