Груманланы - Владимир Владимирович Личутин
Первого сентября попали на берег, сыскали речку с пресной водою, натаскали с заплесков плавнику для постройки избы. Лес, приплывший с Мезени, Онеги и Печоры, был основательно потрепан морями, по которым кружили топляки и бревна, пока-то попали на западную сторону Матки, был лес, конечно, изрядно обглодан, измочален волнами и худо годился для стройки, но кое-как избу огоревали, замшили пазье, обложили по низу мхом и каменьем, обшили подтоварником, досками из каюты и казенки, парусами. Вытащили на берег все, что сохранилось от разбитого судна, потом повалил долгий снег и избу основательно занесло. Но печку не сложили, собрали поварню из каменьев посреди больших хоромин, напоминающих казарму. Это был первый опыт зимовки в Скифском Ледяном океане, который русские обживали к тому времени уже добрых тысячу лет, а может, и куда более. Печуру из каменьев начали топить углем, который вынесли с корабля. Но не было трубы. Не было пятника в стене для выхода дыма, жалея тепло, не распахивали настежь двери. И от каменного угля угорали настолько, что едва не померли, чуть живы остались.
Это состояние мне знакомо, когда, прижаливая тепло, рано закрывали заслонку, худо помешав в печи, и от крохотной головнюшки хозяева угорали и частенько умирали: так погиб мой родич и едва не захалел до смерти мой брат, особенно часто случалась эта драма в банях «по-черному». Истопка, когда дым шел прямиком, через избу, доставляла массу неудобств, приходилось иль сидеть внагинку, или проползать по жилью на коленях, и представляю, как мучился экипаж Баренца, пока-то привыкли к такому трудному быту. У всех лица в саже, глаза покраснели, слезятся, в голове чумная боль…
Стали матросы голодать, но на острове оказалось великое множество оленей и песцов, настреляли зверя, освежевали, мясо пустили в еду, шкуры, меха и кожи – на одежду и обувь. Нужда всему научит, тем более если человек с руками, привыкший к дальним походам, в которых и случаются всякие драмы и трагедии даже и в теплых морях, среди пальм и кипарисов, по рекам, кишащих рыбою… Но голландцы знали «нужу», но не привыкли к стуже… трудно представить, какие страдания испытывали голландцы от непривычных холодов, когда ложишься спать в повальной темени и просыпаешься во студеной мгле: но неизвестно, проникла ли к ним в казарму Старуха-Цинга и скольких она забрала с собою на тот свет или обошла стороною. Но мое детство, как мне помнится, прошло в подобных испытаниях, нам знакомых с зыбки. Русской печки в комнатушке не было, а в углу стояла голландка, которой сложно было натопить каморку сырым ивняком, который мы с матерью волочили на чунках из-под угорья. Комнатка крохотная, потому я спал на студеном полу, закутавшись наглухо в шабаленки, а углы трещат от мороза, на улице темень глухая, в черном окне звезды с кулак, лежишь себе, притерпевшись, вроде бы так и нужно, вроде бы по-другому и не бывает во вдовьем углу: на суровом севере все так бедуют. И ничего вроде бы страшного, и нужда не кажется такой нестерпимой, ибо все так голодуют. Утром только боязно вставать, сразу ноги сунешь в валенки, чтобы пробежать на двор по ледяному полу…
Иль вот еще картина: мать стирает белье после бани, потом тащим с нею корзину на прорубь полоскать; мать стоит на коленях, подсунув дерюжку. Полощет, и простыни тут же смерзаются в огромные картоны, потом мать развешивает смерзшееся белье на морозе на веревки, а утром заносит мороженое к нам в боковушку: простыни гремят, как железные листы, потиху оттаивают, наполняют комнатушку запахом свежести, мороза, бодрого веселья, и как-то сразу тухнут в моем детском чувстве ощущения тягости и неизбывной нужды… Но мы-то другой жизни не знали, многие поколения русских скифов вырастали в бесконечные зимы, которым, казалось, не будет конца, и даже первые просверки солнца и негаснущие дни уже казались благодатью и неким никогда прежде не испытанным блаженством, хотя эти перемены погоды повторялись, – за зимою весна, а там уже поджидаешь лето…
Примерно такие же чувства, наверное, испытывали зимовщики Баренца, когда занимались стиркой, чтобы полностью не завшиветь и не «забукосеть». Рубашки, только что вынутые из кипятка, тут же деревенели, прежде чем успевали мужики их выжать. Но матросов хоть спасало вино и водка, взятые в плавание с большим запасом. С таким же чувством ждали весны, но она затягивалась, не давала о себе знать. Баловали с осени белые медведи, озоровали возле становья, не давали спокойной жизни, нельзя было выйти из казармы без ружья. Но голландцы еще не знавали, что для поморов «белый хозяин» – это обыденка, соль и перец для остроты кушанья, а когда увидели, сколь вольно, почти шутя мужики обходятся с ошкуями, стали сочинять, что эти русские не боятся смерти, если с одним ножом ходят на медведя…
В зиму ошкуи завалились в сон, но им на смену пришли к избе множество песцов и поедали все, что находили у моряков и что плохо, без присмотра, лежит. У моряков ловушек на песца не было, кулемок они не видали, потому били из ружья, чем и пробавлялись до весны. В середку зимы, в декабре, вдруг открылось море и стало светло от полуденной зари. Навалились дожди, потом заиграли сполохи, море в берегах покрылось салом, с запада накатили громовые трески, словно разъялось небо, обещая страшный камнепад, как при конце света, из моря поднялись диковинные льды, как терема иль княжеские дворцы, и поплыли к берегу. 15 апреля море везде открылось, а у заплесков появились стоячие, изломанные, сверкающие при закате красные льдины наподобие старинных германских соборов. Под сильным полуденным ветром море совсем очистилось. С великим трудом с моря притянули шлюпку и стали готовить к отплытию. Баренц оставил в становье описание несчастливого своего путешествия с назиданием всем плавающим, кому достанется повторить их нелегкую судьбу, чтобы они не преминули описать свои приключения для урока будущим путешественникам…
