Томский телеграфист - Мария С. Бушуева
Раиса, финского типа миловидная льняная белянка, всегда радовалась их приходу, а брюнетка Татьяна никогда при них своих чувств не проявляла. На Раисе держалось всё сестринское маленькое хозяйство: три огородные грядки, растопка печи, запас воды, которую она сама носила в вёдрах из уличного колодца, и всегда идеальная белизна покрывал. К тому же Рая уже работала и, очень способная к точным наукам, в первый же год получила инженерную должность в НПО, разрабатывающем детали для космических кораблей: страна была одержима Космосом. Сёстры надеялись, что НПО поможет им с квартирой, они мечтали о горячей воде, тёплом клозете и электрической печи. Вся личная жизнь Раисы была отдана сестре, в оленеглазом лице которой опытный физиономист уловил бы тонкие следы черт далекого азиатскогг предка. Татьяна была задумана природой как настоящая красавица, но злой колдун – костный туберкулез превратил её спину в остроконечный пень: Татьяна была горбуньей. Сердобольная бабушка, желая вернуть племяннице нормальное тело, обращалась к знакомому кудеснику – хирургу, срезающему у несчастных их горбы, ответ его стал окончательным приговором: из-за сильного смещения сердца операцию делать нельзя. И учиться в техническом вузе, где приходилось много чертить и проходить практику на заводе, Татьяна из-за проблем с сердцем не смогла: ушла с третьего курса. Ни на какой работе она не удерживалась. Посторонним могло показаться, что она давно привыкла к своей инаковости – её лицо, горделиво-спокойное, удивляло тех, кто привык к суетливости горбунов, пытающихся скрыть свои уродливые выступы, плетя вокруг них сеть лихорадочных движений и слов. Нет, Татьяна рыдала и плакала только наедине с Раисой, на людях же была нетороплива и вела себя так, будто с её телом все хорошо. Пока Раиса, постоянно чувствовавшая смутную вину за свою прямую спину, придя с работы, занималась хозяйством, Татьяна красиво сервировала стол к ужину – это было единственной её обязанностью, а днём, в одиночестве, она листала журналы или мечтала, читая классику. И тайно соотносила себя с пушкинской героиней, на беду, родившейся не в XIX веке и не в романе, а в советское время, в предвоенный год. Раиса была на четыре года моложе. Их отец подарил жизнь младшей дочери и ушел на фронт, чтобы не вернуться: контуженным попал в плен и свою гибель встретил в концентрационном лагере, где организовал коммунистическое подполье, вскоре раскрытое.
– Знала я, что брат мой Юра погибнет, – рассказывала бабушка внуку, не сильно вникая в особенности детского восприятия, – мне было двадцать, я всем увлекалась, что попадало на глаза – даже прочитала старинную книжку по хиромантии. И вот руку его посмотрела, с картинкой сверила: линия жизни у него была перечёркнута, что предвещало насильственную смерть. И всё из-за его жены Нины, изменил ей однажды, с кем из мужчин ни бывает, она от кого-то из доброхотов узнала и не простила – вот он, совестливый, и попросился сам на фронт, надеясь так искупить свою вину. У него же бронь была, ценных специалистов берегли… Раиса на него очень похожа. Только имя ей не подходит, у нас таких имен в роду нет, это Нина ее назвала в честь кого-то из своих. Конечно, страдала Нина как мать из-за горба Татьяны, оттого и умерла рано. А брата моего так и не простила… Знаешь, какой он был? Сидит, работает в выходной у себя дома, стал в тридцать лет начальником, своего шофера имел, а увидит, что немолодая соседка несет ведро, тут же выбежит и ей до квартиры ведро донесёт. После Победы о Юре никаких вестей не было, и не жена его Нина, а я написала в пятьдесят втором в канцелярию Сталина, оттуда прислали ответ, что погиб он в плену, проявив геройство и мужество, верный воинской присяге, я дословно документ помню. Значит, мучительную смерть принял.
Этот скорбный бабушкин монолог, полный непонятным и далёким, слушал он по дороге от племянниц вполуха, больше его занимали подаренные Раисой рыже-коричневые яички, – их соседи по улице держали кур – до этого он видел яйца только белые магазинные и постеснялся спросить: может быть, Раиса и Татьяна сами покрасили их акварельной краской?
Маленького племянника Татьяна не любила, запретив себе навсегда думать о детях. Отворачивалась, когда Рая, изображая лошадку, катала его, еще трёхлетнего, на своих плечах, ставшими широкими от постоянной тяжелой работы по дому. В весёлых забавах Татьяна участвовать не могла, и к привычной таимой горечи от своей физической неполноценности примешивалась жгучая ревность: Татьяна ревновала Раису ко всем, кто оказывался рядом.
– Бедная Рая, – сетовала бабушка, – даже на вечеринку в коллективе никогда не остаётся, как-то задержалась на работе всего на полчаса, пришла домой, а сестра уже рыдает. Конечно, Таню жаль: умница ведь, училась прекрасно, поразительно сдержанная, со вкусом умеет одеться, несмотря на свою беду, и лицом красивая, да всё – напрасно. Кара судьбы. Мне о своей родословной Нина как-то рассказала, дальний её предок был бурятский тайши, внук его в сибирское купечество записался, так вот, может, в каком-нибудь их предке-богаче и причина: могли по его приказу запороть невинного работника до смерти, через век пришла расплата в виде горба. Я верю в закон неизбежности возмездия, на Востоке его называют законом кармы, и считаю, что справедлив он не только для одного человека, но и для истории всего рода… И Раю мне жаль: она Таней восхищается, считает её много умнее себя, о танцах или кинотеатре с молодым человеком и разговора у Раи быть не может, она и в мыслях такого не держит. А ведь симпатичная и далеко неглупая, нравится многим, студент один замуж её звал, потом молодой офицер всё ходил под окнами, ждал её, записки писал, да вскоре понял: не оставит Рая сестру. Такая вот тихая, верная душа.
Квартиру сёстрам дали не от НПО, расселила их городская власть, решившая снести деревянное захолустье и построить на месте улицы панельный микрорайон. В типовой панельной девятиэтажке дали Татьяне и Раисе двухкомнатную квартиру. Он помнил первое впечатление
