В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин
Суземок Дора был возле речек Порма и Чаженка. Здесь команда обнаружила пустую избу и амбар с хлебом. Место темное, глухое, в дремучем елиннике. Так описывает архимандрит Макарий трудную попажу по неизвестной тайге: «Проехав темный лес Доры версты с три нашли на речке Порме семь изб, в одной уже ждали нас человек 80. Поп Григорий и дьякон Петр учали тех людей звать на уговор. К дверям вышел Гришка Бродяга и сказал в ответ: «Мы вас не слушаем и слушать у вас нечего. Приехали вы от еретиков и сами волки, хищники, еретики».
«А иных слов, – сообщает Макарий, – писать невозможно и брани много, сами в той избе и зажглися. Стрельцы и понятые выбили окна и увидели за дымом, де в избы солома и скалвы, и бересты, и льну, и хворосту, и пенки на полу, и по грядкам навешано горит, а они, де с жонками и с девками обнявшись, и стонут, а малые ребята на ошестках и по лавкам кричат и все стонут, а никаких речей не говорят, стоя шатаются».
После этой гари (сгорело 70 человек) команда отправилась за Порму в Задние Доры. Были встречены вооруженными людьми того собрания. Затем призвали в избу попа и дьякона для разговору. В деревне было 12 изб и часовня. У избы наставника Ивана Ульяхина духовные лица вычли святительский указ и наказную память и объявили «Увет духовный» Афанасия Холмогорского. В прениях Иван Ульяхин говорил, де, от еретиков вы присланы и сами вы еретики, и книги ваши, тот Увет, еретические. А у нас и свои книги есть… Каяться нам некому, но каемся мы небу и земли, а какие у вас попы, нет благочестия, ни церквей, все, де, ныне не церкви, – костелы.
На обвинение, что староверы не целуют креста великим государям, Иван Ульяхин сказал: «Больши того у нас с вами речей не будет никаких, подите, отколе пришли, пока целы. Вы нам люди знакомые, а приехали бы люди незнакомые, и от нас бы они живы не уехали».
Сохранилось описание того собрания. «А стоял он, Ивашко, в той избы под окном, в одной рубахе и без пояса, а за ним жонки, девки и малые ребята, перевязаны руки назад, и огонь на ошостке горит, а изба, де, и окна заперты и забиты накрепко, а в той же избе стоят два человека с пищалями, а иные пищали висят на стене».
Всего староверов в Дорах и по лесам, кельям и деревенькам подле речки Пормы нашли в 48 избах; многие крестьяне, прослышав про гари, уже стеклись под крыло учителя Ульяхина. 30 марта 1683 года Боярская дума вынесла окончательный приговор: всех неповинующихся сжечь, а остальных разыскивать и переимать, вести с пожитками в Каргополь, а пристанища разорить и сжечь.
Воевода В.П. Волконский собрал новую экспедицию на Порму. Крестьяне принесли вину и обещали покориться, но в поиске беглых по тайге мир отказал. Староверы подали «сказку», составленную Антоном Евтихеевым, подписанную жителями Доры. Военная команда, десятские и сотские чуяли опаску для себя, ибо по улицам шаталось много вооруженного люду и угрожали перестрелять прибывших. Гроза нарастала, а воевода колебался, желая смущенных людей привести к согласию. Из тайги выходили разбойного вида люди с пищалями, бердышами и топорками, словно бы сыскивали поживу, чтобы у пришлых отобрать душу.
Но как это сделать, никто пока не понимал. Водораздел в православной церкви нарочито углублялся, и со стороны государевой власти не возникало и оттенка жалости. Христос был забыт архиереями и царской семьею. Казалось, еврея Схарии не было в столице, он затаился где-то, обрушив православие в древнем Новгороде, но дьявольский взгляд «анчутки», его сладкие речи, как бы незримо пребывали в переходах Большого дворца. Романовы ломали деревню через коленку, но угрозы и казни не достигали крестьянской души, но лишь ужесточали поморскую натуру. Москва только что пережила восстание Разина, запах пороха, гари и крови ещё не источился над Россией. Вдоль великих рек рыскали царские слуги, отыскивая бунтовщиков, а те уходили в сибирские гольцы и ущелья с мыслью в глубинах Таймыра и Лены сбиться в староверческие общины и затихнуть, пережидая гнетущие сроки.
Народные гари стали как бы продолжением разинского бунта. На обеих сторонах вдруг оказались «злые еретики», недовольные друг другом. По ночам бегали пужалки и «шулюканы», колдуны и ведьмы, якобы скрадывали богатеней, и те на пролётках и каретах мчали во Франции, чтобы прокутить капиталы, заработанные голодными холопами. А мужики, перемогая стужу, нужу и черные немочи, насланные шляхтою на Русь, зарывались в норы, чтобы до смерти «запоститься» в земле; а кто не выдерживал подобной муки, прыгали на дно реки, на трапезу к «шулюканам» и водяницам…
Я самонадеянно взялся писать о мире Духа, который объяснить невозможно, даже если ты и живёшь в нём. А от того русского племени минуло более трехсот лет, и вроде бы оболочка его телесная ничем не отличается, но на самом деле русский скиф был другой, и вот эту инаковость, отстраненность на века никогда не распечатать. Как средневековый русский скиф понимал Бога? Помор жил в другом образном мире, когда слова-метафоры обозначали не только внешнюю картину, но и живой, душевный характер природы. Если для обозначения снега, льда, ветров, океанских вод и берегов требовались сотни сравнений, значит, и весь окружающий мир дышал, полнился жизнью, как и тот груманланин, который попадал в ледяные чертоги Великого океана. Вера в Бога – не слова, а деяния. Оттого у жителя Зимнего Берега не было слова «любить», а было полнокровное слово – «жалеть».
Он говорил жене после пятидесяти лет совместной жизни: «Я тебя жалею», или: «Я её всю жизнь жалел». Ласкательные для уха слова в семейном союзе мало что значат, ибо скоро осыпаются и пропадают, как пух одуванчика-плешивца. Ведь и вера-то православная стоит не просто на любви к Спасителю, а на жалости Христа за его добровольные мучения, которые Исус принял на себя, в свою очередь жалея брата-копорюжника, в поте лица добывающего на пашенке хлеб свой…
Древний предок наш носил в себе не столько слова, сколько образы самого Бога-Огня, Бога-Духа Святого: вот и назывался русский народ «богоносец».
* * *
Теперь снова вернусь в Каргопольский уезд.
Воеводской команде пришлось покинуть староверческое пристанище, чтобы не замутить новую сумятню, готовую перекинуться
