Томас Уингфолд, священник - Джордж Макдональд

она ему не возражала. Они пошли дальше по саду, мимо множества напоминаний об уходящем, пусть менее роскошном, но более ве­личавом бытии прошлого поколения, и на ходу она безмятежно слушала лекцию об осно­ваниях закона, а именно: о необходимости поступиться некоторыми личными правами для обеспечения иных, более важных свобод. Она всё прекрасно понимала, выказывала к сло­вам кузена спокойный интерес и была вполне им довольна.

Они уселись в маленькой деревянной беседке под низкими ветвями огромного кедра и продолжали разговор - или, вернее сказать, Баском продолжал свой монолог. Пожалуй,

любой более живой девушке давно стало бы с ним смертельно скучно, но Хелен не отли­чалась живостью и не чувствовала ни малейшей скуки. К тому времени, когда они верну­лись домой, она успела выслушать от Баскома чуть ли не сотню умудрённых сентенций, включая его взгляды на преступление и наказание, изложением которых (какими бы они ни были, верными или неверными, хорошими или дурными) я не стану утомлять читателя, кроме одного момента: суровой, незыблемой убеждённости Джорджа в том, что всякое преступление должно быть наказано. Ни в коем случае нельзя допускать, провозгласил он, чтобы слабость или жалость мешали нам карать человека, если он нарушил закон, на ко­тором зиждется благосостояние общества: нам следует помнить, что прежде всего нужно заботиться не о судьбе отдельного индивидуума, но о всеобщем благе.

Короче говоря, это был во всех отношениях превосходный тет-а-тет двух безупреч­ных экземпляров человеческого рода, и, войдя в дом, оба они выразили друг другу удо­вольствие от совместной прогулки.

При его воззрениях, в одном Баском всё-таки проявил непоследовательность: в вос­кресенье он отправился с тётушкой и кузиной на богослужение, снисходя к предрассуд­кам не столько Хелен, сколько миссис Рамшорн, которая, как я уже говорил, ощущала свою принадлежность к кругам официального духовенства и весьма сурово осуждала по­рочность тех, кто не посещал церковь. Что толку пытаться её переубедить, говорил он се­бе: если ему удастся это сделать, он только сделает её несчастной, а ведь его главная цель - даровать человечеству счастье! Вот почему он сидел сейчас в величественном старом аббатстве вместе с дамами, слушая сначала утренние молитвы, литанию и служение при­чащения, сведённые в одно целое по утомительному и ленивому современному обычаю, а потом - скучную, благоразумную проповедь о христианском долге прощения, короткую и неплохо прочитанную.

Пожалуй, большинству прихожан это приносило даже некоторое благо, неуловимое, как присутствие звёзд, - сидеть под этим «высоким сводчатым куполом»[10], посреди гро­мадного, отстранённого великолепия, в чьих могущественных пределах воплощается бес­предельное и где мы учимся ощущать ту жутко-прекрасную бесконечность, из которой оно почерпнуто. Пожалуй, умягчённый годами голос старинного органа касался тех глу­бин их души, которых ещё не достигло самосознание. Ещё я думаю, что в молитвах, чи­тавшихся с толком и пониманием, многие из них не только видели сакральные формулы, но и ощущали некое утешение и успокоение, хотя не прилагали ни малейшего усилия к тому, чтобы следовать им сердцем. Так что, по большому счёту, посещение богослужений не ожесточало их, но даже шло им на пользу. Однако что касается главного предназначе­ния церкви - расшевелить в детях Всевышнего желание ухватиться за края риз своего От­ца, пробудить совесть каждого настолько, чтобы она сама сказала: «Встану и пойду», дать силы порабощённой воле, чтобы та разорвала свои путы и освободилась во имя веч­ной творящей Свободы, - в этом отношении особой помощи прихожане не получали. По естественному раскладу вещей, всё это должна была давать им проповедь; хотя бы в ней должен был звучать голос Святого Духа, обитающего в Своём святом храме, если, как го­ворил апостол Павел, храмом этим действительно является живая человеческая душа. Но священник, по всей видимости, не считал всё это частью возложенных на него обязанно­стей, хотя в его проповедях ещё оставались кое-какие слабые признаки того, что изна­чально речь, произносимая с церковной кафедры, должна было преследовать именно та­кие цели.

По пути домой Баском отпустил по поводу проповеди несколько критических заме­чаний, отчасти для того, чтобы показать тётушке, что он внимательно всё выслушал. Он допускал, что можно простить и забыть то, что не подлежало осуждению закона, но, как и раньше, продолжал категорично настаивать, что человек просто обязан понести наказание за то зло, которое через него принесло вред всему обществу.

- Нет, Джордж, - изрекла миссис Рамшорн, - тут я с тобой не согласна. Нам не сле­дует обращаться в суд, чтобы покарать обидчика. Я готова простить почти что угодно, лишь бы не прибегать к подобным мерам. Но вот чтобы забыть - ну, по крайней мере, некоторые обиды - нет, тут уж вы меня увольте! И что бы там ни говорил этот молодой человек, я не считаю, что мы обязаны это делать!

Хелен промолчала. У неё не было врагов, которых нужно было прощать, и никто ещё не причинял ей такой обиды, которую стоило бы вспоминать, так что вопрос не пред­ставлял для неё никакого интереса. Проповедь показалась ей очень даже хорошей.

Отправляясь на следующее утро в Лондон, Баском увозил с собой долгое шуршание шёлка, аромат лаванды и ощущение синевы, скрывающей в себе нечто иное; синева неба была здесь не при чём, потому что оно никогда не производило на Джорджа подобного впечатления. Он ещё не встречал женщины, которая была бы столь достойна стать его су­пругой, как его кузина Хелен Лингард - как по внешней прелести, так и по внутреннему развитию разума, проявляющемуся в способности принимать истину. Может, всё это по­тому, что они родственники?

Хелен же не помышляла ничего подобного. Она считала Джорджа прекрасным, му­жественным человеком. Как смело и оригинально он мыслил обо всём на свете! По срав­нению с ним её брат Леопольд казался совсем мальчиком - но каким милым, каким чуд­ным мальчиком! Таких глаз и такой улыбки больше не было ни у кого в мире. Хелен с приязнью относилась к Джорджу, была привязана к тётушке, но любила только своего брата. Его мать, индуска высокой касты, подарила ему лучистые глаза и жемчужную улыбку, и они с первого взгляда и навсегда покорили сердце его сестры. Когда его при­везли в Англию, ему было всего восемь, а ей одиннадцать. С тех пор Леопольд воспиты­вался в семье старшего брата их отца, в родовом йоркширском поместье, но часть своих каникул обязательно проводил с ней, и они часто писали друг другу. Правда, последнее время писем от него приходило мало, и до неё дошли слухи, что в Кембридже у него не всё ладится, но она легко