Томас Уингфолд, священник - Джордж Макдональд

они наверняка показались бы ему прекрасным образчиком естественного отбора. И только сейчас Баском впервые всерьёз (то есть с некоей тенью сознательного намерения) подумал о Хелен как о возмож­ной спутнице жизни. Она так внимательно слушала его, с такой готовностью принимала то, что он говорил, и, по всей видимости, была настолько не против того, чтобы стать его ученицей, что он начал потихоньку подумывать о ней как о той самой женщине, что со­здана - нет, не создана; ведь тогда придётся допустить существование создателя - именно для него (ну да, только слово «создана» придётся опустить), если когда-нибудь он всё- таки решится женитьбой ограничить ту свободу, к которой человека - этот венец вселен­ной, апофеоз природы, самое высокоразвитое из позвоночных - то ли предназначила, то ли приговорила, помимо его собственной или чьей-то чужой воли, вечная и безликая ма­терия, вечно производящая нечто лучшее самой себя в плодовитой тьме бесцельной слу­чайности.

Глава 9. В парке

В дальнем конце старинного сада была каменная изгородь, глубоко утопленная в землю, и раскинувшийся за ней луг (часть которого раньше принадлежала обитателям особняка) казался его естественным продолжением. К тому же в изгороди была калитка, выходящая прямо на открытое пространство, и поскольку день был чудесный, Баском предложил своей кузине прогуляться по приусадебному парку[9] старого поместья. Парк начинался сразу за лугом, и поскольку миссис Рамшорн была счастливой обладательни­цей ключей от калитки, ведущей с луга в парк, молодым людям понадобилось всего не­сколько минут, чтобы раздобыть эти ключи и дойти до леса. Земля была сухая, ветра не было, и хотя деревья стояли в полном молчании и выглядели совсем голыми и печальны­ми, трава подобралась к самым их корням, а солнце расцветило их золотыми бликами, иг­равшими на яркой зелени мха, украшавшего стволы постарше. Наверное, ни лошади, ни собаки не осознают, что солнце приносит им радость, но, по законам лошадиной и собачь­ей жизни, в ясный день и те и другие явно чувствуют себя счастливее. Хелен и Джордж не

смогли бы понять ни одного стихотворения Китса, не говоря уже о Вордсворте (хотя са­мим им вполне могло показаться, что они всё прекрасно понимают), но и они в какой-то мере ощутили душу природы, обитавшую в этих простых прелестях.

- Интересно, чем заняты зимой птицы, - вслух подумала Хелен.

- Клюют себе ягоды и перебиваются, как могут, - откликнулся Джордж.

- Да нет, я не об этом. Куда они все деваются? Ведь зимой их почти не видно.

- На самом деле, мы и летом почти их не видим. Только слышим, как они поют, и потому нам кажется, что они на виду.

- Но зимой им даже негде спрятаться.

- Да они у нас такие скромные, что где угодно скроются без труда.

- Должно быть, им приходится нелегко, особенно в снег и морозы.

- Ну, не знаю, - возразил Джордж. - По-моему, они вполне довольны жизнью. Мир совсем не так плох, каким его выставляют некоторые люди. Кое в чём природа действи­тельно жестока, с этим не поспоришь Она делает своё дело без малейших колебаний. Ей всё равно, что ради благополучия одного-единственного монстра-первосвященника при­носятся в жертву десятки покорных рыбёшек. И уж если кого затянет в зубы её безжа­лостной машины, она так перемелет этого несчастного, что от него ничего не останется. А арсенал у неё богатый: тут тебе и горячка, и лихорадка, и судороги, и чахотка - всё что хочешь! И всё равно, если не считать её собственных надобностей и человеческого неве­жества и безрассудства, по большому счёту, она старуха добродушная, и нам всем доста­ётся от неё немало радостей и утех.

- По крайней мере, летом птицы кажутся счастливыми, когда слышишь, как они по­ют, - согласилась Хелен.

- Да и зимой, когда видишь, как они обклёвывают куста боярышника - если только кого из них не утащит кошка или ястреб. Кстати, природу это не особенно беспокоит. Что ж, главное утешение в том, что всё это скоро кончится, для всех нас. Жаль, что люди ни­как не избавятся от собственных кошек и ястребов - ну например, от бессмысленного суе­верия, заставляющего их думать, что все их страдания - дело рук чьей-то злой и могуще­ственной воли! От таких глупостей как раз и идут все несчастья!

- Но я не понимаю. - начала Хелен.

- Мы говорили о птицах зимой, - перебил Джордж, старательно избегая слишком внезапно наполнять паруса, которые должны были навсегда унести с собой всякую веру его кузины. Он был достаточно умён и прекрасно знал, какой силой обладает искусно брошенный намёк, исподволь действующий на человека, пока тот не вполне его понимает. А к тому времени, когда смысл сказанного станет ясен, человек уже попривыкнет к когда- то чуждой ему мысли: котёнок, оказавшийся тигрёнком, уже не кажется нам таким страш­ным, как если бы мы с самого начала знали, что к нам в дом принесли хищника.

Хелен и Джордж брели по парку, разговаривая о том и о сём, пока впереди не пока­зался полувыстроенный особняк нового хозяина поместья.

- А тут всё неплохо продвинулось с прошлого раза, - заметил Джордж. - Хотя, ка­жется, они всё равно не слишком торопятся.

- Тётя говорит, что фундамент заложили лет двадцать назад, ещё при дядюшке ны­нешнего графа, - отозвалась Хелен. - А потом почему-то всё бросили.

- А раньше здесь не было дома?

- Был, конечно - только его и домом-то назвать нельзя.

- И что, его снесли?

- Да нет, ещё стоит.

- Где?

- Вон там, в лощине, за теми деревьями. Хуже места не придумаешь. Полно, Джордж, неужели вы ни разу его не видели? Мы с Польди всё время туда бегали, когда были маленькими.

- Нет, не видел. Так что же, он совсем пустой?

- Ну да, почти. Помню, что кто-то продолжал ухаживал за садом, но за домом и то­гда уже перестали присматривать. Так он и стоит, медленно ветшая и разваливаясь на ча­сти. Хотите посмотреть?

- Конечно, - кивнул Баском, который всегда был готов угостить свои чувства новым впечатлением, и они зашагали к старому Гластонскому дому, как называли его в округе, в честь какого-то куда более древнего и, должно быть, укреплённого строения.

В лощину, где стоял покинутый особняк, стекались все ручьи приусадебного парка и, прежде чем бежать дальше, к реке, собирались в небольшое озерце, находившееся на дальнем краю заброшенного сада. На другом краю