Роберт Л. Гилберт
Томас Тредд. Мёртвый ход
Глава
«Вещи не убивают… убивают те, кто заставляет их лгать».
Лондон, Сент-Эндрюс-Хилл, 14, 1880–1898 гг.
Глава 1. Застывший аромат
Февраль в Лондоне стоял костью в горле. В лавке Томаса Тредда, среди тиканья сотен часов, которые он заставлял говорить правду, появился новый гость. Молодой человек, с лицом, похожим на надломленную фарфоровую статуэтку.
Он принес флакон духов. Крошечный, богемского хрусталя, с серебряной пробкой. На дне – чуть-чуть янтарной жидкости.
– Моя сестра, мисс Эвелин, перестала дышать, – голос гостя дрожал. – Врачи сказали – астма. Смерть в кресле, на балу. Это ее любимые духи, «Слезы Офелии». Но я не могу их нюхать. В них что-то не так. Томас взял флакон пинцетом. Хрусталь был безупречен, пробка сидела плотно. Он не открывал её. Он поднес флакон к пламени спиртовки. Жидкость внутри забурлила, а серебряная пробка мгновенно покрылась изморозью.
– Убийство, сэр, – проскрипел Томас. – Самое изящное в этом сезоне. И самое холодное. Он достал из ящика микроскопический шприц и, найдя крошечный, невидимый глазу зазор между серебром и стеклом, набрал каплю жидкости. Капнул на лак прилавка. Лак зашипел и вскипел черным пузырем.
– Это не духи, а маскировка, – пояснил Томас. – Основа – чистый эфир, который мгновенно испаряется, оставляя лишь аромат фиалок. Но внутри этого эфира, в суспензии, – цианистый калий. Гость попятился.
– Цианид? Но как? Она же не пила их!
– Она их носила, сэр. Флакон висел у неё на шее, как кулон. Посмотрите на серебряную пробку. Она не просто холодная. Она холоднее всего в этой комнате. Видите эту микроскопическую, едва заметную трещину на ободке? Томас указал на неё кончиком иглы.
– Это клапан. При температуре тела на балу, эфир нагревался. И через этот клапан он медленно испарялся прямо под нос вашей сестре. Невидимое облако, которое вызывало мгновенный приступ удушья, похожий на астму.
Старик поднял флакон на свет.
– Но самое главное не это. Клапан был активирован. Он открывается только при одном условии: если флакон резко встряхнуть. Как при танце. Томас посмотрел на гостя.
– Кто из джентльменов приглашал её на последний танец, сэр? Кто так крепко прижимал её к себе, что хрусталь флакона стукнулся о его запонку? На прилавке лежал шприц с ядом и флакон, который теперь не пах ничем, кроме смерти. Томас отвернулся к окну, где туман сгущался в непроницаемую стену.
– Вещи не убивают, сэр. Убивают те, кто заставляет их лгать. А этот флакон лгал изящно. Слишком изящно для человека, который носит такие грубые ботинки, как у вас. Я слышал, как вы зашли. Башмаки гостя заскрипели по старому полу, когда он спешно направился к выходу. Колокольчик над дверью прозвенел резко и фальшиво.
Вещь: Изящество предмета часто обратно пропорционально уродству замысла. В мире Томаса даже аромат фиалок может оказаться молчаливым убийцей.
Глава 2. Стеклянное эхо
Декабрь в Лондоне не шел – он просачивался сквозь щели, пах стужей и мокрой шерстью. В лавке Томаса время застыло, как муха в янтаре, пока дверной колокольчик не захлебнулся коротким, испуганным всхлипом. Вошел человек-тень. Его бледность была почти фосфоресцирующей, а пальцы, казалось, состояли из одних лишь суставов и нервов. Это был маэстро Адриан. Он бережно, словно раненого зверя, опустил на сукно прилавка футляр.
– Она поет не те ноты, Томас, – голос маэстро был едва слышнее пыли, танцующей в луче лампы. – Моя «Амалия»… великая скрипка. Она начала лгать. В её голосе – предсмертный хрип, которого нет в партитуре.
Томас не спешил. Он надел перчатки из тончайшей замши – кожа к коже – и открыл футляр. Инструмент сиял глубоким, коньячным блеском старого лака, вбирая в себя скудный свет газовых рожков. Старик не взял смычок. Он достал из нагрудного кармана маленький серебряный молоточек, каким часовщики проверяют чистоту сплава.
Едва заметный удар по деке. Скрипка отозвалась, но звук не взлетел к потолку. Он тяжело осел на пол, вибрируя низким, маслянистым гулом, от которого у Томаса заломило зубы.
– Дерево не умеет лгать, маэстро, – прошептал старик, вглядываясь в изящные изгибы эф. – Оно лишь хранит то, чем его кормят. Он взял тонкое стоматологическое зеркальце и ввел его в темное нутро инструмента. Его взгляд замер.
– Видите это? – Томас направил узкий луч света внутрь. – Там, где должна быть пустота и резонанс. В глубине корпуса, обвивая душку, как паразитное растение, тянулась нить. Она была тоньше волоса, из матового, иссиня-черного металла. Она не принадлежала мастеру Гварнери. Она принадлежала алхимику.
– Это «паутина вдовы», маэстро. Сплав вольфрама и ртути. Она реагирует на трение. Томас достал из ящика щепотку канифоли, которую принес Адриан, и бросил её на раскаленную пластину спиртовки. Вместо запаха смолы по лавке разлился приторный, удушливый аромат цветущего олеандра.
– Ваша ученица подарила вам эту канифоль, не так ли? Сладкий яд. Частицы этого состава оседали внутри скрипки через эфы
