Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф
Кто мы такие, брат мой?
Мы сыновья нашего отца, чье лицо мы никогда не видели; мы сыновья нашего отца, голос которого мы никогда не слышали; мы сыновья нашего отца, к которому мы взывали в поисках силы и утешения в нашей агонии; мы сыновья нашего отца, чья жизнь, как и наша, была прожита в одиночестве, в глуши; мы сыновья нашего отца, которому, и только ему одному, мы можем поведать странное, темное бремя нашего сердца и духа; мы сыновья отца нашего, и мы будем всегда идти по его следам.
XCVIII
Он едва осознавал, как долго он оставался в Туре, подвешенный, застывший в этом отрезке времени и воспоминаний, он, казалось, отделился не только от бесконечных отношений, которые связывали его с прошлым, но от всех проектов и идей, которые он придумал на будущее. День за днем он оставался в своей маленькой комнатке над мощеным двором гостиницы; там же он ел еду, выходя лишь с наступлением темноты, чтобы поесть и выпить в кафе, гулял по улицам, один или два раза посещал местных проституток, и, наконец, возвращался в свою комнату, чтобы писать яростно, на протяжении многих часов, чтобы затем, вытянувшись в постели, пригвоздить себя к скале чуткого сна, и вновь переживать огромные, бескрайние образы ночи, в беспокойном, коматозном, гипнотическом состоянии.
Однажды утром он проснулся в шоке от осознания и предчувствия какого-то бедственного невезения. В первый раз за несколько недель ему пришла в голову мысль о состоянии его финансов, он ощутил какую-то тревогу, беспокойство о будущем. Он пересчитал свои деньги с лихорадочной поспешностью и обнаружил, что у него осталось всего лишь меньше 250 франков. Несколько секунд он сидел на краю кровати, держа маленькую пачку банкнот в руке, ошеломленный и сбитый с толку неожиданным осознанием того, что его финансы исчерпаны, и совершенно не зная, что делать. Ему как раз должны были выставить счет за неделю пребывания в гостинице; он тотчас же отправился к администратору и попросил его. Еще один поспешный подсчет сказал ему, что, когда он заплатит по счету, останется менее двадцати франков.
Он никого не знал в Туре, к кому он бы мог обратиться за помощью, один взгляд на безупречное, полное холодной учтивости женское лицо, жесткое, темное, типично галльское, за стойкой отеля — базальт глаз, сросшиеся брови, — рассказал ему, что он скорее выжмет молоко и мед из булыжника, чем извлечет хоть грамм милосердия и помощи из ее гранитной твердой души. Мадам сдвинула брови, черные глаза холодно сузились, полные жесткости и недоверия: еще до того, как Юджин заговорил, он увидел, что она прочла по его лицу историю его взбалмошной расточительности и что с этого момента ее подозрительная, жестокая, жадная душа отвернулись от него с той добродетельной неприязнью, которую такие люди чувствуют по отношению к безденежным клиентам. И потому, когда он заговорил, он вынужден был сказать ей, что уезжает в тот же день, она бесстрастно склонила смуглое черствое лицо, ответила: «Oui, мсье», и спросила, не будет ли он любезен освободить свою комнату к полудню.
Юджин приехал на железнодорожную станцию и посмотрел таблицу тарифов и расстояний. На протяжении всего периода его пребывания в Туре — на самом деле на протяжении всех его странствий, с тех пор как он покинул Париж, — он был смутно уверен, что в целом он двигался в направлении Прованса, Марселя, то есть на Юг Франции. Теперь же молодой человек сверился с картой и обнаружил, что сбился с этого курса на несколько сотен километров и двигался куда-то на юго-запад, по направлению к Бордо, Пиренеям и Испании. Он было решил сесть на поезд в Бордо — в открытке от Энн, отправленной по почте из Каркассона, девушка сообщила ему, что они ехали в Биарриц. Быстро поглядев тарифы, он, однако, убедился, что его оставшихся денег не было достаточно даже для того, чтобы просто доехать до Бордо, и тут он почувствовал, что его положение стало более отчаянным, чем когда-либо. Он никого не знал там, и у него не было надежды встретить кого-нибудь, кого бы он знал. Он обнаружил также, что самый дешевый билет в Париж — по тарифу третьего класса — стоил около тридцати четырех франков, почти вдвое больше, чем у него было.
Наконец, с чувством злобной радости — ибо, как ни странно, растущее осознание его тяжелого положения и темные, жесткие глаза французов, устремленные на него с выражением скупого недоверия, теперь пробудили в нем ликующее безразличие и желание громко и от души рассмеяться, — подумал он об Орлеане и графине.
Он обнаружил, что его финансов было достаточно для покупки билета третьего класса в Орлеан, который стоил около семнадцати франков, и что поезд отъезжал от станции через час. Вернувшись в отель, он в бешеной спешке упаковал чемодан, закидывая внутрь одежду и утрамбовывая ее ногами, поехал на станцию в конном омнибусе отеля и час спустя уже возвращался в Орлеан.
Это был конец марта: пасмурный день, с тонкими, серыми облаками, неопределенным молочным сиянием света; поля и земли, леса, еще голые, сочились влажным, размороженным плодородием, которое говорило о весне. На пути вверх в горы начал падать снег, краткий шквал больших, влажных хлопьев, которые таяли, пока падали… он вскоре закончился, и солнце пробилось сквозь облака тонкими, колеблющимися порывами света.
В купе не было других пассажиров; он сидел, глядя в окно на мокрые поля, и время от времени, представляя себе одновременно испуганное и хитрое выражение на лице графини, когда она увидит его, взрывался дикими, внезапными возгласами и смехом, который громко отдавался эхом, перекрывая равномерный стук колес.
Был полдень, когда Юджин приехал в Орлеан: он взял тяжелый чемодан и пошел, прихрамывая, через всю привокзальную площадь, пару раз остановившись, чтобы дать отдых ноющим рукам и перехватить ручку чемодана. На входе в отель он нашел Ивонн у стойки. Она подняла глаза от книги, когда он
