Томас Уингфолд, священник - Джордж Макдональд

Тут он в свою очередь указал на массивную церковную колокольню.

Священник был захвачен врасплох и ничего не ответил: вопрос ошеломил его так, будто кто-то изо всех сил, хлёстко ударил его по лицу. Однако через минуту он немного оправился и попытался сманеврировать, чтобы избежать прямого ответа.

- Тогда как она здесь оказалась? - спросил он, снова показывая на башню.

- Несомненно, благодаря вере, - смеясь ответил Баском. - Но явно не вашей соб­ственной и не вере последних нескольких поколений.

- Но сейчас у нас строится намного больше церквей, чем раньше.

- Верно. Только что это за церкви? Сплошное подражание, ничего оригинального.

- Но если люди отыскали верный способ строить церкви, зачем его менять?

- Хорошо. Только мне кажется весьма странным, что в наше время всеобщего про­гресса ваша религия - это единственное явление, которое, как рак, пятится назад. Как по­сле этого верить в её божественное происхождение? Вы обязаны своим предшественни­кам не только церковной архитектурой, но и вашей так называемой верой. Вы же почти не знаете, во что верите! Вот, возьмите мою тётушку: прекрасный образчик того, что приня­то называть христианкой! Она так привыкла говорить и мыслить в тех словах и образах, которые моя кузина назвала языческими, что никогда, ни во сне, ни наяву, не увидела бы в моей песне ничего кроме добропорядочной христианской баллады.

- Простите, но я думаю, что здесь вы ошибаетесь.

- Неужели? А вам никогда не приходилось видеть, как ведут себя эти ваши христи­ане, кричащие о том, что основатель их религии победил смерть и всё такое прочее, - как они ведут себя, стоит кому-нибудь упомянуть о смерти или о вечности, которую они яко­бы ожидают после смерти? Шарахаются так, будто услышали что-то неприличное! Да и сама их религия ничуть не лучше: о церкви - пожалуйста, говорите сколько угодно, а о Христе - ни-ни! Правда, надо отдать им должное: они не желают говорить о смерти толь­ко в чисто абстрактном смысле; умри какой-нибудь достойный или великий человек, они воспринимают это совсем иначе. Вы только посмотрите на стихи о смерти - я имею в ви­ду то, что пишут о смерти поэты-христиане! Для них она забвение без грёз, или страна, откуда ни один не возвращался, или сон, не знающий пробужденья. «Она ушла навсегда!» - причитает мать над умершей дочерью. Вот почему у них не принято говорить о подоб­ных вещах: потому что в душе их нет надежды, а в сердце - смелости, чтобы смотреть ли­цо реальным фактам существования. В нас нет мужества древних, которые для того, что­бы без отчаянья глядеть в лицо смерти, приучали себя даже на пиршествах взирать на са­мый отвратительный плод её рук, на самый значительный её символ - и от этого вино только казалось им слаще! Тому же вашему Горацию!

- Но ваша тётушка никогда не согласится с таким толкованием её взглядов. И потом, мне кажется, вы несправедливы.

- Друг мой, если я чем-то в себе и горжусь, так это любовью к справедливости. И потому сразу признаю, что тётушка ни за что со мной не согласится. Но я говорю не о церковном исповедании веры, а о подлинных убеждениях. И потому ещё раз утверждаю, что привычные христианские речи о смерти куда больше напоминают мне Горация, а не этого вашего святого, иудея Савла Тарсянина.

Уингфолду и в голову не пришло, что обычно люди высказывают то, что находится на самой поверхности их сознания, а не в его глубинах, даже если их душа и разум вско­лыхнулись до самого дна. Не подумал он и о том, что миссис Рамшорн, пожалуй, не луч­ший пример христианки, даже в его вялой и летаргической общине! В сущности, ему не­чем было возразить на слова Баскома - а он не мог не ощущать их убедительную силу, - и поэтому он ничего не ответил. Не увидев никакого сопротивления, его спутник возобно­вил свой натиск:

- Честно говоря, - сказал он, - я думаю, что на поверку вы и сами нисколько не ве­рите в то, что проповедуете. По-моему, для этого вы слишком благоразумны.

- Мне грустно слышать, что вы ставите благоразумие выше доброй совести, мистер Баском, но я благодарю вас за комплимент - даже если, по сути дела, он сводится к тому, что я самый что ни на есть отъявленный мошенник, с которым когда-либо вы имели не­счастье познакомиться.

- Ха-ха-ха! Нет, нет, что вы! Я прекрасно понимаю, что нужно делать скидку на предрассудки, которые человек наследует от своих недалёких предков и которые приви­ваются ему с самого раннего детства, телесно и умственно. Но. давайте начистоту, а? Я люблю разговоры напрямую, без обиняков, сам о себе ничего не скрываю. Скажите: раз­ве вы сами пошли в священники не исключительно для того, чтобы как-то заработать на жизнь? За горсть ячменя, за кусок хлеба, - так кажется говорится у вас в Библии? Хлеб-то, конечно, суховат - по слухам, старуха-церковь не слишком щедра к своим младшим ча­дам, - но всё-таки, вполне благородный, приличный заработок.

Уингфолд молчал. Спорить было бесполезно: он подписывал своё согласие с цер­ковными догматами и стремился к рукоположению именно с такими мыслями, ни разу не задавшись вопросом об истинности того и другого или о собственной убеждённости в их истинности.

- Ваше молчание - само по себе честность, мистер Уингфолд, и весьма достойно уважения, - сказал Баском, кладя крепкую, мускулистую руку на плечо Уингфолда. - Че­ловеку любой другой профессии легко высказывать свои взгляды, но для того, чтобы мол­чать, как молчите сейчас вы, тем самым ставя под сомнение всё своё прошлое, - для этого нужна смелость. Нет, вы достойны всяческого уважения.

«Может быть, это всё из-за хереса?» - думал священник. Его собеседник был (или казался) гораздо моложе него! Откуда такая незыблемая самоуверенность? Но эта само­уверенность спокойно стояла сейчас перед ним, возвышаясь во весь свой горделивый рост. Уингфолд взглянул на колокольню. Она не исчезла в тумане, но всё таким же чётким контуром выделялась на вечной синеве.

- Мне не хотелось бы, чтобы вы неверно истолковывали моё молчание, мистер Бас­ком, - заговорил он. - Мне трудно вот так сразу ответить на все ваши вопросы. В наше время человеку не так легко сразу, без раздумий сказать, как и во что он верит. Но что бы я ни ответил, будь у меня время немного поразмыслить, вам не следует считать моё мол­чание