Томас Уингфолд, священник - Джордж Макдональд

- Идеальное оно или нет, одно можно сказать точно: его никогда не достигнуть че­ловеку, который насколько безразличен, что считает его невозможным. Какая разница, способны мы реализовать этот идеал уже сейчас, в этом мире, или нет? Самое важное в том, начал ли человек к нему стремиться. Но даже если этот идеал действительно недо­стижим (в чём я лично сомневаюсь), к чему ещё должны стремиться последователи иде­ального, совершенного Человека?

- Разве человек способен достичь хоть какого-то идеала, пока в нём не начал обитать Бог, наполняя все уголки его души? - спросил Уингфолд с сияющими глазами.

- Конечно нет, и я твёрдо в этом убеждён, - ответил Полварт. - Иногда мне стано­вится тяжко из-за того, как мало людей, которые хотя бы допускали мысль о том, что в них обитает сила, вызвавшая их к жизни. Да, Бог пребывает в каждом из нас, иначе мы просто не смогли бы жить. Только Бог сохраняет в нас жизнь на тот час, когда Он сможет наполнить Собой нашу волю, устремления и воображение. Когда человек распахивает дверь перед Отцом своего духа и его «я» дополняется - какое жалкое, немощное слово! - сотворившей его Индивидуальностью, тогда он обретает цельное, здравое существование во всей его полноте. Тогда и только тогда он уже не будет совершать зла и мыслить зла, любовь его станет совершенной, а жизнь превратится в праздник. Тогда он уже не будет думать о том, чтобы молиться, потому что Бог станет обитать в каждой его мысли и будет заново входить к нему с каждым новым чувством. Тогда он будет прощать и долготерпеть и без колебаний положит душу ради тех друзей, которые всё ещё бредут на ощупь во тьме сомнений и страстей. Тогда каждый человек, даже самый худший, будет ему дорогим и желанным, потому что и в негодяе живёт неведомая тоска по тому покою, который так любит и в котором пребывает он сам.

Тут Полварт неожиданно сел, и в комнате воцарилось глубокое молчание

Глава 28. Небесная лавка

- Дядя, - неожиданно сказала Рейчел, - а можно я прочитаю твои видения о небес­ных лавках?

- Нет, нет, Рейчел. Куда тебе сегодня читать! - мягко запротестовал Полварт.

- По-моему, на это сил у меня хватит. Право, дядя, мне очень хочется! Тогда мистер Дрю и мистер Уингфолд увидят, что тебе на самом деле представляется идеалом. Види­те ли, мистер Уингфолд, однажды дядя всё это мне продиктовал, а я записала, слово в слово. Ему всегда лучше, когда за ним записывает кто-то другой, но в тот раз у него был такой ужасный кашель, что он говорил медленнее, чем обычно, и я успела записать всё- всё. И хотя он почти задыхался, вид у него был такой, будто ему вовсе не больно: как буд­то мысли так захватили его, что он обо всём позабыл. Ну пожалуйста, дядя! Думаю, джентльменам тоже хочется это услышать.

- Очень, - разом подтвердили они оба.

- Хорошо, тогда я принесу те записи, - покорился Полварт. - Где они у тебя?

Рейчел объяснила ему, где их найти, и через минуту он вернулся и протянул пле­мяннице несколько листков бумаги.

- Это не сон, мистер Уингфолд, - пояснил он, усаживаясь. - Перед тем, как это про­диктовать, я тщательно всё обдумал, но единственной формой, которая показалась мне

подходящей, было видение. ну, наподобие «Видения мирзы»[42]. Что ж, Рейчел, читай; я умолкаю.

Переложив листы поудобнее, Рейчел начала читать. Давалось ей это не без труда, но явное удовольствие от чтения придало ей сил и бодрости.

"«А теперь, - сказал мне проводник, - я приведу тебя в град праведников и покажу тебе покупающих и продающих в Божьем Царстве». И шли мы це­лый день, и ещё один день и ещё полдня, и я весьма утомился, когда мы до­брались до места. Но когда я узрел, как оно прекрасно, и вдохнул в себя цели­тельный воздух, усталость моя исчезла, как ночной сон, и я сказал: «Как хо­рошо!».. Мне не велено теперь описывать тамошние дома, одежды обитателей и их обычаи, кроме тех, что я видел среди продающих и покупающих. Я бы с радостью поведал о речных потоках, которые то неслышно скользили, то стремительно неслись, то с гулким рёвом мчались вдоль улиц, изливаясь из одного неиссякаемого источника в центре города, так что с утра до вечера слух мой наполнялся шумом многих вод, умолкавшим с приходом ночи, что­бы тишина могла иметь в душе совершенное действие. С какой радостью я по­ведал бы и о деревьях, цветах и травах, обрамлявших берега речных потоков на каждой улице. Но я должен воздержаться.

Не знаю, долго ли душа моя наслаждалась всей этой роскошью: в той стране нет спешки и лихорадочной беготни туда-сюда, но есть лишь мирное, вечное движение вперёд, где каждый день довольствуется своими благами. Только однажды мой провожатый привёл меня в большое место, которое у нас назвали бы лавкой, хотя всё в нём было устроено иначе, и в самом доме, и во­круг него царил дух величавого достоинства. Лавка была полна прелестней­ших шёлковых и шерстяных материй, всех видов и оттенков: тысяча радостей для глаз, да и для мысли тоже, ибо всё здесь дышало бесконечной гармонией, и ничто не оскорбляло взор.

Я стоял посередине, а мой провожатый молча стоял рядом. Всё время, пока я гостил в той стране, он редко заговаривал со мной (разве только когда я обращался к нему первым), но ни разу не выказал утомления, и на его лице ча­сто мелькала полуулыбка.

Итак, первоначально я вгляделся в лица продающих - надо сказать, что в меру своих способностей каждый тамошний житель мог безошибочно про­честь выражение лица ближнего, пока на нём отражалось только то, что воис­тину было в человеке, - и прочёл в них одну готовность помочь, одно спокой­ствие сосредоточенного служения. Никто из них не искал своего, и я узрел лишь силу щедрости и деловитую готовность восполнить чужую нужду. Рабо­та их не оживлялась спешкой, не притуплялась усталостью, но становилась радостнее из-за того, как довольны были те, кто сполна получил то, в чём нуждался. Как только отходил один удовлетворённый покупатель, они почти­тельно поворачивались к другому и внимательно слушали его, пока не удосто­верялись, что поняли его просьбу. Но когда они отворачивались, лица их не менялись, ибо на них сияло спокойное торжество,