Всего одна жизнь - Семён Михайлович Борзунов
— Глас народа — глас божий, — пошутил замполит.
Но Головачев продолжал серьезно:
— Не мне вас учить, Константин Прокофьевич, но стоило бы собрать таких бывалых бойцов. Создать из них группы агитаторов. Проинструктировать, конечно. Думаю, была бы польза. Вот сейчас новое оружие поступает. Разъяснить его достоинства тоже надо. А кто сделает это лучше бойца, побывавшего уже в бою? Он силу автомата да миномета на себе испытал, на своей, как говорят, шкуре.
Головачев говорил горячо, убежденно, доводы его были вескими, и они с замполитом вскоре пришли к общему выводу: взяться за новое дело сообща.
— А бойца этого, Попкова, хоть сейчас командиром отделения ставь, — сказал в заключение беседы Головачев. — Ладно, об этом я уже сам позабочусь. Переговорю с командиром дивизии. А вы подумайте над тем, что жизнь диктует. Пора всерьез поставить пропаганду опыта бывалых воинов.
13
В ту ночь Головачев уснул поздно. Сначала — затянувшийся разговор с женой. Он убеждал ее на лето уехать к матери в Алексеевку. Вовке всего четыре года. Пусть мальчишка отдохнет в деревне, набегается вволю. Да и сама она ждет второго ребенка. С матерью ей будет легче. А здесь — одна. Он не может пока вырвать для нее и часа в день. И облегчения не предвидится.
Нина не хотела и думать об отъезде.
— Опять без тебя. Какая же это семья? Ты — здесь, я — там. Нет... Если уж будет невмоготу, тогда...
Головачев не стал спорить. Сел в уголке за свой столик, пододвинул стопку учебников. Для него это стало незыблемым правилом. Как бы ни был занят, в конце рабочего дня час или два отдать учебе, подготовке к экзаменам в академию. Конечно, если удастся поступить — это опять разлука с семьей. Иногда слышишь, жены говорят мужьям: «Хватит жить порознь. Не хочу расставаться». Чудачки. Будто военный человек может сам распоряжаться своей судьбой.
Шуршали, переворачиваясь, страницы. Когда Головачев оторвался от книг и взглянул в окно, все уже погрузилось в темноту. Лег и мгновенно уснул. Как в бездну упал.
Проснулся он от резкого стука в окно. Нина встала, пошарила рукой на столе, ища спички. Когда она зажгла свет, Александр уже надевал сапоги. Откуда-то издалека доносился резкий гул, будто раскаты грома. Потом ударило ближе. Задребезжали стекла в окне.
— Погаси лампу, — сказал Александр. — Уже светло.
— Шурик, что это? — Нина бросилась к мужу. — Что-то мне боязно.
— Не знаю. Видишь, связной прибежал... Может, учения, а может, и нет. Всякое может быть. Граница — рядом. Я в штаб... В случае чего — береги детей...
Головачев давно привык думать уже о двух ребятах. О Вовке и Юре, если родится мальчик, или Оле, если будет девочка.
Пока добежал до штаба полка, понял: казармы бомбила фашистская авиация. Эскадрильи две-три, не меньше. Сбросив бомбы, самолеты зашли на второй круг и обстреляли казармы из пушек и пулеметов. Ушли безнаказанно.
Над казармами медленно оседала пыль. Одно крыло было сильно разрушено. Маленькое здание штаба полка уцелело. Головачев вбежал в свой кабинет. Окна выбило взрывной волной. На столе, на полу валялись осколки стекла. Телефон оказался исправен.
— Дежурный? Объявили боевую тревогу?
— Так точно.
— Где командир полка?
— Еще не прибыл.
— Батальоны выводить в места сосредоточения. Полный боезапас. Я следую с первым батальоном.
Отдав распоряжение о переводе штаба на командный пункт полка, об организации разведки и устойчивой связи, Головачев присоединился к первому батальону, походная колонна которого медленно вытягивалась из города. Там он узнал, что командир полка был ранен при бомбежке, когда ехал в штаб. Головачеву пришлось взять командование полком на себя.
С запада доносился гул артиллерийской канонады.
«Танки! — вспомнил Головачев. — В первую очередь нам встретятся танки. И такая встреча для многих может оказаться неожиданной. К артиллерии, к пулеметам, даже к самолетам уже привыкли. А вот танки — это гораздо сложнее».
Головачев распорядился, чтобы командиры предупредили всех о возможной встрече с танками и приняли необходимые меры для отражения вражеской атаки.
Танки появились в полдень, когда красноармейцы сумели уже отрыть окопы для стрельбы с колена. Как ни подготавливал их Головачев, но танковая атака произвела столь устрашающее впечатление, что левофланговая рота дрогнула. Многие повыскакивали из окопов и побежали по чистому полю, став легкой добычей танковых пулеметов и пушек.
Головачев бросился на левый фланг:
— Стойте! Куда вы? Перебьют, как куропаток. Назад, в окопы! За мной!
Скорее всего, его не слышали среди разрывов снарядов и треска пулеметов. Но вид носившегося по полю командира с пистолетом в руке, его энергичные жесты подействовали на бойцов. Они остановились, а потом пошли за командиром, понимая, что он выводит их из-под огня.
Спрыгнув в только что оставленные ротой окопы, Головачев приказал открыть огонь по следовавшей за танками вражеской пехоте. Танки прошли через окопы, не причинив вновь занявшим их бойцам особого вреда. Только и потерь пока, что пулеметы да пушки на пустыре покосили. Так это уж сами подарок врагу сделали.
Танки врага прошли, а пехоту бойцы отсекли винтовочным и пулеметным огнем из окопов. Пришлось танкам возвращаться и еще утюжить окопы. Но тут полковая противотанковая батарея подоспела, три танка были подбиты.
В окопах стало спокойнее.
— Теперь до утра не сунутся, обожглись, — решил Головачев. — Пора, товарищи, нам и пообедать.
По одному, пригибаясь в мелких ходах сообщения, потянулись бойцы с котелками и термосами к укрывшейся в овражке полевой кухне.
Ночью Головачев вернулся на командный пункт полка. Доложил в вышестоящий штаб обстановку. Потом, склонившись над картой, стал прикидывать варианты боя на завтра.
К утру разведчики привели пленного.
— Уверяет, что с рассветом танки снова пойдут в атаку, — доложил командир взвода разведки, угрюмый, с обострившимися скулами лейтенант.
— Это мы и без него знаем, — сказал Головачев и обратился к пленному: — Какой части?
Немец
