Всего одна жизнь - Семён Михайлович Борзунов

Сегодня были у него и огорчения, и радости. С утра побывал на занятиях в третьей роте. И только расстроился. Командир роты рацией не пользуется. Даже и в поле ее не взял. Бойцы не окапываются, не маскируются.

— Вы что, на прогулку людей вывели? — заметил Головачев.

Он приказал командиру роты дать новую вводную: «противник» атаку взвода отбил, сильным пулеметным огнем вынудил перейти к обороне.

— Ваше решение? — обратился он к командиру взвода.

Лейтенант отдал приказ взводу окопаться. Но у нескольких бойцов не оказалось даже малых саперных лопат. Головачев видел, как командир роты переживает свои упущения. Надеялся, что этот урок надолго запомнится. Повернувшись, он увидел, как на взгорье широкоплечий скуластый боец ловко орудует лопатой. Он уже по пояс ушел в землю. Глядя на него, и все отделение, обливаясь потом, углубляло траншею.

Головачева заинтересовал этот боец, и он быстрым шагом приблизился к нему, спросил:

— Как фамилия?

— Красноармеец Попков, товарищ капитан.

— Молодец, Попков! Где учился окопы рыть?

— На Карельском перешейке, товарищ капитан. Там, можно сказать, потруднее было. Снег, земля мерзлая. А на болотину попадешь — вода досаждала. Но рыли. Там, если не окопаешься, — смерть верная.

Головачев оживился, присел на бруствер и стал внимательно наблюдать за умелыми действиями бойца. А когда он окопался, командир вынул из кармана кисет и протянул его Попкову:

— Закуривай.

— Спасибо. Закурить, можно сказать, оно бы не мешало, а то, признаться, умаялся. Работа больно тяжелая.

— Тяжелая, да нужная, — заметил Головачев. — В бою очень пригодится. Я ведь с белофиннами тоже воевал, кое-что испытал.

— А-а! — протянул боец, свертывая самокрутку. — То-то, я вижу, капитан прямо на меня путь держит. Выходит, можно сказать, побратимы. Меня ведь молодые солдаты чудаком кличут. Зачем, дескать, раньше времени пот лью. Вот, мол, придет война, тогда и попотеем.

— Неужели так и говорят? — удивился Головачев.

— Встречаются, можно сказать, и такие.

— А вы бы им в ответ: «Братцы! Это не в шутку сказано: «Тяжело в ученье — легко в бою». Суворов так сказал, а мы с вами на своих боках испытали это. Думаю, что поверят.

— Кто поверит, а кто и нет. Это ведь трудно, когда, можно сказать, пуля не свистит, в землю зарываться.

— А когда засвистит, поздно будет, — сказал Головачев.

— То-то и оно. Я, товарищ капитан, две войны прошел. На Халхин-Голе успел побывать и на Карельском перешейке. Можно сказать, академию закончил. Пуля, она быстро учит. Теперь вот жду увольнения в запас. Отец с матерью одни дома остались. Можно сказать, каждый день ждут помощничка.

— Теперь недолго им ждать, — успокоил Головачев. А сам подумал: «Вот уволится он в запас, уедет к себе домой, и вместе с ним укатит его боевой опыт, его солдатская сноровка. Как же мы не бережем, не умеем использовать это богатство!»

Головачев распорядился, чтобы рота не теряла времени на переход в казарму. Обед ей привезли в поле. Головачеву тоже принесли котелок с супом. Взяв его, капитан подсел к группе бойцов.

— Не помешаю?

Командир отделения, тот, с которым хотел «договориться» капитан, вскочил на ноги.

— Садись, садись, что ты! — замахал на него рукой Головачев. — Тут все люди свои. Даже вижу общих знакомых. — Он кивнул на Попкова. — О чем разговор?

— Да вот, — прожевывая кашу, сообщил Попков. — Спор у нас возник. Может, разрешите, товарищ капитан. Ребята слыхали, да и в газетах об этом было, будто на Карельском перешейке снайпера — «кукушками» их прозвали — больно нас донимали. А я толкую, что зря «кукушкам» этим такую славу создали. Понятно, кто труса любит праздновать, для того они страшны. У страха, можно сказать, глаза велики. А если с серьезностью к ним подойти, то вполне с этой «кукушкой» можно справиться.

— Правильно, — поддержал бойца Головачев. — Главное — не паниковать. Мне тоже пришлось встретиться с этими «кукушками». Но важно помнить, что у нее свои уязвимые места есть. Ведь она один раз выстрелила, и все. Она себя уже выдала. Теперь для нее дерево, на котором она сидит, не спасение, а гибель. Ведь если ты ее обнаружил, то она от хорошего стрелка не уйдет.

— Верно, — согласился Попков. — Я в Сибири жил. Белку, не хвастаясь скажу, в глаз одной дробиной, можно сказать, бил.

Головачеву все больше нравился этот рассудительный боец. Он считал, что этот стихийно возникший разговор о боевом опыте очень полезен.

— Для опытного бойца, — сказал он, — никакие уловки противника не страшны. Важно лишь уметь воевать. А учиться этому надо сейчас, и учиться без устали.

— Вот и я так думаю, — повернулся к красноармейцам боец. — Это ведь как у нас в деревне, когда, бывало, на кулаках бьются. Каждый, можно сказать, норовит какой-нибудь подвох супротивнику подстроить, чтоб его ошеломить и побить. А ты сумей не растеряться, ответить на подвох, обезвредить, можно сказать, его и свою линию провести. Опять возьми те же бои на Карельском перешейке, да и в других местах по всей линии от Петсамо до Выборга. Местность болотистая, лесная. Не всюду, можно сказать, пройдешь. Противник все мало-мальски доступные места минирует. Можно сказать, мин не жалел. Основная ставка на нее, на мину, была. А наши кое-кто подрастерялись. Я, товарищ капитан, далеко не беру, потому не знаю. Я о своем брате бойце говорю. Были, можно сказать, такие, которые перед миной этой струхнули, Идет и заранее дрожит: ой, подорвусь! И конечно подрывается. Тут, можно сказать, никакой мистики или суеверия нет. Чего боишься, от того и повалишься.

— Это верно, — поддержал бойца Головачев. — Ведь с этой миной сколько способов есть совладать. Только с подходом, с толком надо. Ее можно снять. Это раз. Можно обойти. Два. Можно расстрелять. Из минометов или артиллерией. В одном месте снял, а в другом, где противник не ждет, поставил.

Попков поскреб ложкой котелок, отправил остатки гуляша в рот и с аппетитом облизал ложку.

— Плесните-ка чайку, братцы, — подставил он кружку. — Я вот, можно сказать, все думаю, — отхлебнув глоток, повернулся он к капитану, — с чем фашисты к нам пожалуют?

Низенький круглолицый боец, которого в роте звали Колобком, метнул сердитый взгляд на Попкова:

— Через край хватил, Иван. Все дельно шло,