Штурмовик Прибылой - Владимир Дмитриевич Пронский
– На сколько дней после госпиталя домой вернёшься?
– Пока не знаю.
– Навсегда или как? – спросила она и шмыгнула носом.
– Не знаю, – по-прежнему не стал он говорить правду. Хотя сам-то знал, что на фронт ему более дороги нет, а значит, согласно договору предстоит полная судебная реабилитация. – Как врач решит, – всё-таки слукавил он, не найдя пока сил сказать правду; давно бы надо сказать, но как на это решиться? По молчанию, по вздохам он понял её настроение и состояние, и поспешил немного успокоить, дать надежду на окончательное возвращение. – Даже и не от одного врача зависит, а как решит военная медицинская комиссия. В общем так: буду вести себя хорошо, отправят навсегда домой, буду нарушать режим – подумают, что со мной делать.
– Тебе бы только шутить.
– Серьёзно говорю… Ладно, побежал в палату, а то врачи с обходом идут. Буду звонить. Целую!
От врачей ничего нового он не услышал, кроме того, что говорила старшая медсестра:
– У Прибылого немного понижен гемоглобин, да пока повышенная температура.
Врач спросил у него о самочувствии, Семён ответил:
– Динамика положительная – иду на поправку.
– Вот и молодца! – похлопал врач, под белым халатом которого угадывалась военная форма. – На перевязке бываете?
– Обязательно. Сегодня уже посетил.
– Выздоравливайте! – пожелал он и повернулся к Артёму: – А как у нас дела?
Прибылой провернулся к стене, чтобы не таращиться на врача и медсестру, погрузился в свои мысли, вспоминая разговор с Ольгой, из которого она хоть что-то должна понять, не делать пока однозначных выводов. «Хорошо, что напустил тумана, – подумал он и решил: – Придёт время, и прямо скажу всё как есть!»
Он бы сейчас с удовольствием поспал, пока действовал обезболивающий укол, но решил дождаться обеда. А как врачебная делегация покинула палату, то почти сразу заснул, почувствовав из глубины души идущую усталость, и, уже засыпая, подумал: «Всё-таки рано я ерепениться начал. Отоспаться бы пока не мешало!»
Может, поэтому Артём еле добудился его к обеду.
– Вставай, соня. Обед на тумбочке.
– Будешь соней. Авось не в штабе служил.
Кто-то другой спросонья о еде и не думал бы, но как не похлебать горячего супчика, а то всё сухпаи да сухпаи. Надоели до изжоги.
После обеда он вновь завалился спать и чувствовал, что организм, отойдя от стресса, подсказывает, как надо выстраивать распорядок дня. Да и нога вроде болела менее вчерашнего, только по-прежнему туго пульсировала кровь в культе, словно искала себе новые пути движения.
«Ничего – всё наладится, – засыпая, думал он. – Не я первый, не я и последний. Много ещё нашего брата пострадает, пока будет длиться война».
41
Через неделю Прибылому делали перевязку без обезболивания и разрешили заниматься лечебной гимнастикой. На первых порах самой простой. Позволялось целенаправленно работать культёй: вправо, влево, вверх, вниз, круговые движения. И всё не особенно напрягаясь, плавно, давая тем самым новым тканям адаптироваться к движениям.
– Процесс этот сложный, длительный, рассчитанный на постепенное привыкание к новым условиям и обстоятельствам, – объясняла Семёну чернявая медсестра, у которой глаза «цвета орехов». – Через неделю у вас снимут швы, недели через две спадёт отёк, тогда можно будет заняться физиотерапией, примерить временный протез. Но пойдёте вы, конечно, не сразу. Сперва придётся помучиться, преодолеть боль. Не думайте, что в один прекрасный момент наденете протез и что-нибудь спляшете.
– Я и не думаю, – ответил он. – В какой-то степени уже проходил это два года назад. Тогда тоже от мины пострадал, но не так сильно.
Семён замолчал, медсестра тоже молчала, но неожиданно спросила:
– А почему вы не интересуетесь, как меня зовут? А то я знаю, а вы – нет. Это непорядок.
– Как-то и не думал об этом. Да вам и без меня хватает внимания от нашего брата, а меня жена ждёт.
– Это ничего страшного. Я же не навязываюсь вам в жёны. А не обращаться к девушке по имени – это не интеллигентно.
– Вы правы. Ну и как же вас звать?
Она улыбнулась:
– Екатерина. Можно просто Катя.
– А меня вы знаете.
– Да уж. Необычное имя.
– Вполне обычное, даже древнее.
Екатерина улыбалась, внимательно рассматривала Семёна даже и тогда, когда закончила перевязку.
– Жена знает о вашем ранении?
– Пока нет. Духа не хватает ей признаться.
– Ну и зря. Боитесь, что бросит?
– Не боюсь. Просто как-то и не думал об этом. Не хотелось раньше времени сильно расстраивать.
– Если любит, не бросит, а ещё крепче будет любить. Любящие женщины готовы на многое, почти на всё. Учтите это. Так что сегодня же свяжитесь с ней и всё объясните. Заодно и другим родственникам. Вот увидите – легче на душе станет. А то, смотрю, какой-то вы замкнутый, хмурый. Всё о чём-то думаете и думаете. Скиньте с себя гнетущее настроение. Детишки есть?
– Две дочки.
– Тогда – тем более. Ведь это такая радость – дети. Большие?
– Восемь лет и годик.
– Ну, это вообще прелесть. Так что обязательно звоните им – и всё как на духу. Завтра доложите!
– Есть доложить! – сразу сменил настроение Прибылой и подумал, восхитившись: «Что за умница мне встретилась? На двух пальцах всё объяснила!» – Разрешите идти?
– Разрешаю, только будьте осторожны. От радости дров не наломайте.
– Постараюсь не наломать.
Он аккуратно шёл в палату и чувствовал, что слова Екатерины, её участие всё перевернули в нём. Вот она, действительно, медик от Бога. Ей врачом-психологом работать бы, она ведь легко поняла меня, назвав причину уныния. А что: это так и есть – ни убавить, ни прибавить. Всё-таки опыт – большое дело. Ведь не я один такой прихожу к ней с кислым лицом, и не столько из-за болячек, а от мыслей. С какой-нибудь царапиной ходил, тоже, может, добивался бы внимания к себе, имя спрашивал, а кто с серьёзным ранением, когда частенько решается судьба, тому не до знакомств. Всё, в общем-то, объяснимо. Поэтому он не стал оттягивать разговор с Ольгой, а сразу же позвонил ей из коридора.
– Какой молодец! – похвалила она. – Какие новости?
– Надо было сразу сказать тебе, но всё оттягивал и оттягивал. Духа не хватало.
– Ну и чем порадуешь?
– Огорчу. Мне ногу ампутировали выше колена.
– Когда?
– Сразу же.
– А почему не сказал?
– Не знал, как отнесёшься к этому.
– Дурачок ты дурачок. Как я могу к тебе относиться: только с любовью. А ты сомневался? Поэтому и молчал, за нос водил. И какая же нога пострадала?
– Левая, какая же!
– Тогда её и жалеть не надо. Конечно, надо, но, если Господь так распорядился, ничего не
