Штурмовик Прибылой - Владимир Дмитриевич Пронский
– Приезжай скорее. Буду очень-очень ждать! Целую тебя!
«Поцеловав» её заочно в ответ, он оставался в коридоре, пытаясь осмыслить свалившиеся новости. Они были ожидаемы, но всё равно встряхнули душу, заставили думать по-иному, словно то, чего он так долго ждал, свершилось. И уже предчувствовал, что оставшиеся двое суток до выписки покажутся бесконечно долгими. Надо бы чем-нибудь заняться, но чем займёшься, когда в палате все заняты своими делами, хотя какие это дела: кто в потолок уставился, кто к стене отвернулся, кто звонит каждые пять минут. И ведь никого не упрекнёшь, не влезешь в душу.
Семёну же более никому звонить не хотелось, зная, что отец расскажет новость матери, Ольга поделится с Маргаритой, та – с Виолкой, сразу заскачущей от счастья встречи, ожидаемой даже, может, больше его. Ведь ребёнок живёт эмоциями, ему не нужны «взрослые» рассуждения, и он находится в эмоциональном порыве здесь и сейчас. Семёну и самому не особенно верилось, что ужасы фронта, страдания и кровь навсегда минуют его. Забыться они вряд ли могут, как ни пытайся уйти от них, заслониться иными событиями, даже сверхрадостными и счастливыми. От себя и своего опыта не уйдёшь – это на всю жизнь останется, даже и тогда, когда не будешь иметь ничего общего с прежней жизнью.
На следующий день, когда он уже знал от капитана Колосова, что комиссия завершилась и что он признан не годным к воинской службе ни в каких её проявлениях, осталось получить на руки документы, и тогда дембель!
– А можно сегодня забрать одежду, обувь, чтобы не оставлять это дело на завтра?
– Наверное, можно… – я как-то этим вопросом и не интересовался. – Спросите у сестры-хозяйки.
Прибылой нашёл её, спросил. Она спросила в ответ:
– Не терпится домой? Понять можно. На какой день назначена выписка?
– На завтра.
– Вот завтра и приходи с утра. Сразу на складе переоденешься – и в путь-дорогу!
– Как скажете, извините… – Не стал что-то доказывать Прибылой, если нет особенной разницы, когда получить одежду: сегодня или завтра. Голышом всё равно не выпустят.
Он позвонил отцу, сказал, что документы после комиссии готовы, завтра их получит.
– Вот и хорошо, – отозвался Иван Семёнович. – Сегодня в ночь выйду – и вперёд.
– Ты хотя бы не гони. Дорога дальняя. Мало ли что?
– Дорога какая есть: известная. От Сарматова на Камышин, от него на Волгоград, потом правый поворот на Каменск-Шахтинский, а там Луганск с Донецком рукой подать. Так что не переживай!
Как же маялся Семён остатки дня и не спал почти всю ночь, лишь только под утро, как показалось, задремал. И вот уж медсестра толкает:
– Температуру мерить.
– Да нет её у меня. Выписываюсь сегодня.
– Выписываетесь, но пока не выписались. Так что будьте любезны.
Смерил, отстала болячка. А как позавтракал – скорее к сестре-хозяйке.
– А, прибежал. Не терпится. Говори фамилию.
Семён назвал. Она пошла вдоль стеллажей, нашла нужный пакет, отдала Прибылому.
– Есть возможность получить новую куртку.
– Не, возьму свою. Дорога она мне. Это куртка погибшего товарища-земляка – вот его надпись: «Козодой». Хочу его родителям передать как память. Вы, вижу, постирали её!
– А как же. С фронта такие мазурики поступают, что страшно смотреть. А вот берцев тебе новых нет.
– На мне, вообще-то, сапоги резиновые были.
– Где же теперь их искать? Да тебе и нужен-то, гляжу, один. Обойдёшься. Вон крем у двери на полке – почисть его – и будет как новый. Далее. Шапочка есть? Вижу, есть. Перчатки? Нет, и ничем помочь не могу. Да, вот тебе штаны новые по случаю выписки. А больничное снимай и в тот угол бросай.
Переоделся Семён, пустую штанину подвязать нечем.
– Под ремень её заправь – и будешь молодец.
Прибылой послушно исполнял команды и радовался искреннему отношению медсестры, материнские интонации слышались в нём. «Чего бы делали в госпиталях и больницах такие, как я, и сколько здешние женщины отдают своего тепла и заботы бойцам? Ни счесть, и ни в каких книгах не описать!»
Выйдя из комнаты-склада, он отправился искать капитана Колосова – не терпелось побыстрее забрать документы.
– Вы к кому? – спросила нянечка, протиравшая шваброй пол.
– К Колосову за документами.
– Он на операцию. Иди в канцелярию. Там выдадут.
Пошёл, получил, сразу позвонил отцу:
– Ты где?
– Луганск проехал, скоро Донецк будет.
– Вот и хорошо. Я освободился, буду ждать на первом этаже, в вестибюле.
– Принято!
Зашёл Семён попрощаться с однопалатниками, а на кровати протез лежит, о котором он в суете забыл.
– А мы думали, без него уехал, – сказал позавчерашний новичок, у которого так и не успел узнать хотя бы имя.
– Если бы не вы, так и уехал бы… Мужики, желаю выздоровления! Всё будет хорошо. Победа будет за нами!
Попрощался со всеми, кивнул на прощание и спустился на первый этаж. Сел в пустующее кресло так, чтобы был виден двор. Вроде бы и недолго дожидался, глядь, знакомая «Приора» подъехала, и отец из-за руля выбрался. Вот он вошёл в вестибюль, огляделся и, увидев сына, раскинул руки навстречу поднявшемуся Семёну:
– Ну, здравствуй, дорогой мой человек! – сказал с придыханием, заглядывая в глаза. – Вот мы и встретились. Вещи есть?
– Только нога запасная. Рюкзак был, да где-то потерялся на передовой.
Иван Семёнович взял протез, сын разобрал костыли, и оба потихоньку пошли к выходу.
46
Через полчаса они выбрались из Донецка на простор полей и перекрестье лесополос. Погода была относительно тёплой, и Семён попросил отца:
– Пап, остановись!
Семён выбрался из машины, опёрся на костыли, прислушался.
– Ты чего? – удивился Иван Семёнович.
– Тихо-то как! Красота-то какая!
– Что есть, то есть.
– Полтора месяца я бегал и ползал по этой красоте, а ничего не замечал. А теперь вот она, красота, смотри на неё и радуйся. А тихо-то как!
Вскоре они поехали далее и не могли наговориться. Говорили обо всём по порядку. Когда дошла очередь спросить о ранении, Иван Семёнович спросил:
– И руке досталось? Рукав-то, вижу, покоцанный?
– И ноге перепало, и плечом несколько осколков словил.
– Не могли поприличнее одёжку выдать?
– Давали. Отказался. Эта куртка погибшего в первом бою на моих глазах земляка. Алексеем его звали. Хочу его родителей разыскать и передать её им.
Каким образом досталась, Семён не стал объяснять. Не всё ли равно теперь?
– А что, хорошее дело. Хоть какая-то память.
Семён смотрел на постаревшего отца, проведшего ночь за рулём, и стало жалко его.
– Прости, пап, что дёрнул тебя. Больше и
