Холодные ночи детства - Тезер Озлю
(Теперь я в той отложенной, будущей жизни. Теперь никто ни к чему не может меня готовить. Утром смотрю на анатолийский берег Босфора, затененный восходящим солнцем, на бородатых рыбаков в резиновых сапогах и плащах, торгующих рыбой у самых ялы[12], на большие новые машины, улицы, людей, толпу, на пьяницу, что приходит под мост и орет, на его собутыльника, который его держит, чтобы тот не упал; на людей, которые садятся на метро в Тунеле, на нарядных, с цветами, бегущих в ЗАГС влюбленных, на афиши на стенах, на новые пивные в Бейоглу, на очереди долмушей[13] на бастующих рабочих, на роты солдат у площади Таксим, на молодых солдат с ружьями у банков. О чем мне еще просить?)
Растем в гневе. Злимся на квартал, улицу, комнаты, вещи, которые еле согревают нас зимой, на старые, провалившиеся ватные матрасы. Жизнь кипит только на улицах. Жизнь чувствуешь только на улице. Прекрасным, настоящим являются люди города, его толпа, весь внешний мир. Гул внешнего мира, который едва слышен внутри. Этот гул медленно изливается в другие страны, от океана на западе до океана на востоке.
Мы давно сняли короткие носки. Теперь носим нейлоновые чулки. По субботам в кинотеатре «Йени» в парке Сарачхане-баши смотрим два американских фильма. Этого развлечения мы ждем целую неделю. Какой прекрасный мир у Грейс Келли. Розовые пышные платья, любовники на спорткарах, которые бегают за ней наперегонки, ужины в замках Южной Франции…
Совсем не похоже на наши темные бульвары, замусоренные улицы. Это мир мечты. А близкий нам мир – из русской литературы. Мир, полный боли и нищеты.
С приходом теплой весны отправляюсь на длинные прогулки. Иногда Гюнк не приходит. С бульвара снимают трамвайные рельсы, рубят деревья. Так расширяют дороги. Иду через пыль, грязь и ямы. Спускаюсь от парка Сарачхане с фонтаном, еще не снесенного, к Аксараю. Люблю многоэтажки на левой стороне бульвара.
(У меня страсть к широким бульварам. Жаль, что перед нашим домом нет дороги. Завидую тем, кто живет на бульварах. Правда, именно сейчас никому не завидую и ни на какой бульвар, ни в какой дом не хочу. Могу жить где угодно. В том нашем доме, загороженном лачугами, не смогла бы провести ни ночи. Думали ли вы о таком? Можно ли увидеть умершего человека снова? Можно ли вернуться в старую школу? Можно ли уснуть в умершем доме? Те годы умерли. Те годы заставили нас прожить их так, чтобы мы оказались убиты.)
В Еникапы еще несколько чайных. Берег усыпан галькой. Проходя под железнодорожными путями, вижу склады дров, выстроившиеся вдоль берега. Сажусь на камни у края воды. Долго смотрю на разлившееся передо мной серо-голубое Мраморное море. Прислушиваюсь к трепету у себя на сердце. Мне хочется раскрыться чему-то, бежать куда-то, объять мир. Чувствую, что мир – не то, что нам навязывают, чему учат. Но в те годы нет ничего, что развеяло бы эти тревоги. Начинается сопротивление власти. Идут разговоры о грабежах, антидемократических действиях… Но повсеместно лишь одно: экзистенциализм. Экзистенциализм, созвучный серо-голубой пустоте Мраморного моря.
Мимо дровяных складов прохожу под вокзалом. Под подошвами вязкая грязь. Домой не хочется. Хочу оказаться где угодно, но только не в надвигающемся шуме городского вечера. Но по мере того, как темнеет небо, приходится возвращаться к тусклому свету дома, к его напряженной, гнетущей атмосфере.
По субботам надеваем пышные, накрахмаленные юбки и идем танцевать в клубы новых, богатых районов. Там садимся за крошечные столики, потягиваем разнообразный алкоголь. Оркестр или пластинки играют модные песни. Мы обожаем романтические итальянские мелодии. В этих песнях есть странная чувственность, от них исходит жестяной дух провинциальных свадеб. Гюнк по выходным к нам не приходит. Не танцует под «La luna es o es». Он предпочитает проводить выходные в мире Достоевского, Тургенева или Чехова.
А у нас уже есть возлюбленные. Юноши. Штаны, ботинки – щегольские, бреют первые усы, душатся, носят европейские свитера. Они живут не в грязи, а в богатых районах вроде Нишанташи, Шишли, Топагаджи[14], в огромных роскошных многоквартирных домах.
Субботы с ними – это ненасытное возбуждение, которого хватает потом на неделю. Ожидание. Ревность. Волнение. Первый танец. Радость объятий. Вкус поцелуев украдкой. Мы с этими юношами из разных миров. Им доставляют радость машины, дома, музыка, моторные лодки, летние вечера в частных клубах, садовые вечеринки под большими деревьями и мимолетная свежесть тел. Их молодость.
Теперь сижу с одним из них в огромном кресле просторного бара с высоким потолком в отеле «Пера Палас»[15]. Он старается казаться стройнее, впихнув свое толстое тело в слишком узкие брюки. Каблуки высокие. Когда штаны чуть задираются, вижу: низ ботинок кожаный, верх – льняной. Ворот шелковой рубашки расстегнут. Волосы и грудь поседели. На шее толстая золотая цепь. Похож на нуворишей, которых часто встречаешь на улице. Человек, полностью утративший свежесть.
– Чем ты занимаешься?
– Продаю машины.
– Сразу видно: скоро станешь контрабандистом! А всё эта твоя тяга к деньгам и роскоши!
– Почему ты так говоришь? Машины вожу легально, легально продаю.
– Теперь машину не продать. Бензина в мире почти не осталось.
– Что верно, то верно. Но будущее своих детей я обеспечил, денег всем хватит.
– Пусть вы с твоими детьми спасетесь, и довольно. Ты это хотел сказать?
Он пьет одну порцию виски за другой. Постепенно превращается в человека, который даже сам себя выдержать не может, и это доставляет мне странную радость.
– Каждый вечер хожу в ресторан. Я свою жену на кухню не пущу. Женщина, вошедшая на кухню, будет пахнуть котлетами. После ресторана играю в карты. Потом смотрю какой-нибудь фильм. Какой – выбираю сам.
– Книг вообще не читаешь?
– Зиммеля[16] читаю. Гениальный писатель.
– На Западе произведения Зиммеля называют «книжками для слуг».
Какое счастье – не жить этой безысходной жизнью, зависимой от наносного и внешнего. Этот парень – пленник. Пленник ежедневного старения, потери разума и тела. Он никогда не узнает счастья свободы, что растет ежедневно, простирается на все эпохи и времена, не узнает независимости, в том числе от вещей. Он даже на родном языке говорить не умеет. Его мысли не способны постичь реальность человеческого бытия.
Бар «Пера Палас» пропитан застарелым запахом
