От-кутюр: жизнь среди легенд высокой моды - Колетт Масье
Еще одно новое знакомство — Стивен Джонс, фантастический шляпник, которого Джон также привозит из Лондона. Джонса заметил еще в 1980-х Жан-Поль Готье в клипе Боя Джорджа, но именно Джон распахнул ему двери в мир высокой моды. Стивен Джонс считает шляпы «восклицательными знаками» любого наряда, и его творения могут быть очень впечатляющими. Одновременно изысканные, дерзкие, вызывающие, замысловатые, он создает шляпы для Мадонны, Мика Джаггера, а также для королевской семьи и, конечно, леди Дианы — ее красный берет в тон пальто запомнился всем. Джон и Стивен понимают и дополняют друг друга. У них есть общая черта — желание быть связующим звеном между истеблишментом и андеграундом. Оба увлечены свойствами материалов, и как только уровень мастерства придает смелости, они позволяют себе всевозможные безумства и изыски. Одна из первых их совместных работ — шляпа-цилиндр Borsalino как последний штрих, толика причуды, к почти чересчур строгому смокингу... Это один из ключевых силуэтов первой презентации...
21 января 1996 года. Мир высокой моды с большим нетерпением ждет показа его первой коллекции. Гальяно же мыслит как режиссер-постановщик: он решает создать на ипподроме Отей сказочные декорации по мотивам «Принцессы на горошине». Стена высотой более пяти метров из сложенных в стопку гигантских матрасов. Наверху манекенщица в одном из моих платьев — столь величественном, что шлейф каскадом спадает до земли. Она останется там на протяжении всего показа, наблюдая за дефилирующими внизу силуэтами.
Уже с появлением второй модели зал аплодирует. Это то, что позднее назовут «вау-эффектом», — образ, который захватывает всех. Все самые знаменитые манекенщицы того времени здесь: Наоми Кэмпбелл, Хелена Кристенсен, Карен Мюлдер. Они играют каждая свою роль — улыбчивые, озорные, загадочные, согласно партитуре, выбранной для них Джоном.
В тот день высокая мода открывает эпоху театрализованных показов. Присутствующие кажутся одновременно зачарованными и ошеломленными. Среди гостей — министр культуры Филипп Дуст-Блази, Тина Тёрнер, Джоан Коллинз и Мариса Беренсон. Я встречаю также Инес де ла Фрессанж и Палому Пикассо.
Аззеддин Алайя, Джанфранко Ферре, Кензо и Джанни Версаче пришли от мира моды поддержать первого британского дизайнера, вошедшего в такой закрытый круг французской высокой моды.
На следующий день в газете Libération — страстный отзыв. Даниэль Лихт пишет:
«Если считать, что первый показ англичанина Джона Гальяно для Givenchy был экзаменом на профпригодность, то он его сдал. Чтобы в этом убедиться, достаточно было вчера присутствовать на головокружительной и пьянящей постановке с сайнетами [16] в духе барокко — в зеленых, оранжевых, розовых, как почки восточной вербы, и фиалковых цветах — словно цветные коктейли. Это скорее революция, чем откровение, сенсация тектонического масштаба, наподобие концерта Sex Pistols на лужайке Букингемского дворца...»
Лоранс Бенаим в Le Monde более сдержанна:
«Но, возможно, на его плечи ложится слишком много противоречивых требований: с одной стороны, модная пресса, требующая потрясений, с другой — клиентки Юбера де Живанши, признания со стороны которых он ищет, представляя платья-пальто для завтрака в Plaza, скорее традиционные, чем изысканные».
И это правда. Даже если показ произвел эффект, возникает вопрос, позволят ли клиентки этому шальному ветру увлечь себя или не примут столь радикальную смену курса. Я уже понимаю, что будет нужно укоротить некоторые шлейфы или, по крайней мере, как-то переделать их для наших постоянных клиенток. Кстати, когда английская журналистка Дана Томас спросила Джона, верит ли он, что это понравится постоянным клиенткам Givenchy, тот просто ответил: он здесь не для того, чтобы им нравиться; что, вероятно, некоторые из клиенток сменят дом, но в итоге он привлечет более молодую аудиторию. Бернар Арно, со своей стороны, очень горд своим «новобранцем». После показа он говорит о «фантастическом» результате, а на вопрос, было ли это хорошим вложением, улыбается, предлагая поговорить об этом через несколько лет.
В конечном счете творения эти действительно будут продаваться. У Джона еще нет той известности, какую он обретет позднее в Dior, но на тот момент он — то самое дуновение эксцентричности, которого ждала модная пресса.
Среди его самых величественных творений я особенно неравнодушна к его поистине королевским мантиям. Джон хочет, чтобы мы сделали одно для Андре Леона Телли, редактора Vogue, с которым мы постоянно пересекались в Chanel.
История этого человека, какую, пожалуй, только мир моды и способен предложить, достойна написания романа.
Он родился в Вашингтоне в 1949 году и рос в условиях сегрегации. В девять лет он открыл для себя Vogue и Harper’s Bazaar, и эти два издания стали смыслом его жизни. Образы из журналов побуждали мечтать, и все детство он ухитрялся подкапливать по несколько монет, необходимых для покупки каждого выпуска. Спустя годы, в интервью английской газете The Guardian он расскажет, насколько эти журналы были важны для него в то время: «Я мог уйти от травли и насилия и укрыться в мире красоты».
Повзрослев и обладая безошибочным чутьем, он неизменно оказывается в нужном месте в нужное время. По ночам — завсегдатай легендарного нью-йоркского ночного клуба Studio 54, где пересекаются искусство, мода и шоу-бизнес. Днем он пишет для журнала Энди Уорхола Interview. Именно так он стал другом Карла Лагерфельда. Он пополняет свою записную книжку, работая, прежде чем попасть в Vogue, для Women’s Wear Daily, рядом с Анной Винтур.
Если Джон хочет создать для него эту роскошную мантию, то, конечно, потому, что Андре Леон Телли, несмотря на внушительное телосложение — он почти два метра ростом, — всегда носит экстравагантные наряды, но особенно потому, что в некотором смысле Джон обязан ему своим местом в Givenchy.
Действительно, когда Джон, еще работая на себя, должен был готовить осенне-зимнюю коллекцию 1994–1995 годов, он не имел ни гроша. В нем еще не распознали дизайнера с будущим. Он ночует то у одних, то у других. Превосходный творец, он, однако, оказывается никудышным менеджером. Без перспектив, без поддержки, без
