Румынский рассказ - Эуджен Барбу
«Может, ты должен спросить иначе: почему я позволила тебе прийти в мой сад? Это надо было бы тебе спросить. Я знала, где ты. Я могла найти тебя с закрытыми глазами. Ты дрожал так сильно, что я могла услышать. Ты был смешон. — Она вдруг резко обернулась к нему. — Да, да, смешон, потому я и пришла. Люди такие сложные, и надо много времени, чтобы их понять… Ночью ты мог умереть, это ясно, хотя ты и не понял. Правда, это еще не доказательство, что ты был смешон. Я живу больше двадцати лет во Владии, а такой глупости, как твоя, не встречала».
Викол Антим улыбнулся: «Брось, так не умирают, сильнейшая простуда, раз-два и готово, ну, довольно, хватит про это». И он махнул рукой, больше стараясь убедить ее, чем объяснить что-то.
«В саду можно умереть скорее от другого, чем от простуды».
Теперь она смотрела на него по-иному: холодно, пристально, пронзительно. Так рысь смотрит на добычу. И снова: «В саду Максенциу Адама ночью можно умереть скорее от другого, чем от простуды». Потом добавила: «Лезь сюда, начинаем подъем, будет трудно». Когда он приблизился, сказала: «Дойдем до восхода солнца. Говорят, когда оно всходит, многое теряет силу». А он: «Что?» — «Не знаю. Но если не опоздаем — все в наших силах. Моя бабушка убежала из Владии, поселилась здесь; ей приснилось, будто она стояла, прижавшись к стене, и не могла сдвинуться с места, потому что из пальцев ее проросли листья. Она стояла на солнце, с растопыренными пальцами, и кровь из них перетекала в листья. Она испугалась сна, убежала и жила в старом доме. С той поры в саду перестал расти виноград. Если виноградная лоза переползет через порог дома, как случилось несколько лет назад, она засыхает и так твердеет, что даже не горит в огне. Папа и я пробовали ее поджигать. Не горит. Может, я глупости говорю, но это правда».
«Почему ты мне позволила прийти в сад? — он повторил ее слова, потому что они показались ему подходящими. — Может, тебе надо было сказать, чтобы я ушел?»
«Взберемся на плато — тогда и скажу!» — Потом слышалось только ее спокойное, ровное дыхание. Викол Антим карабкался вверх, заботливо глядя под ноги, с трудом продираясь сквозь густой кустарник.
Рассветало. Но из-за тумана красной полосы горизонта еще не было видно. Рассеянный, слабый свет ночи сменился другим — резким, крещендо.
«Пока мы не поднялись наверх, я хочу что-то сказать тебе. Важное».
Антуза повернулась к нему. Она была красивая и какая-то нереальная. «Говори, я жду!» — Она остановилась, серьезно на него глядя.
«Я хочу, очень, чтобы мы больше никогда не встречались. У каждого из нас — свой путь в жизни. Так случилось, что мы встретились… Но мы не должны забывать, что у каждого из нас — свой путь…»
Викол Антим почувствовал вдруг, что он — в опасности, в западне, из которой может выбраться, спастись, только став другим человеком: подлым, трусливым. И он неловко, не слишком убедительно, произнес какие-то слова, надеясь на ответную реакцию Антузы. Она пробормотала, прикрыв веки: «Конечно, у каждого — свой путь». И дотронулась до его плеча кончиками пальцев.
«Это говорил учитель Кройку». Он резко, почти счастливый, спросил: «Когда?» А она: «Неважно. Но он верит, убежден в этом. Разве ты не заметил?» — и девушка продолжала карабкаться вверх, не задевая колючки и шипы.
«Я хотел сказать тебе, Антуза, не думай слишком часто обо мне».
Он хотел, чтобы слова настигли ее. Но она торопилась достигнуть закраины холма, и Викол Антим не узнал ее подлинных мыслей: не она должна не думать о нем, а наоборот. Его пугала их игра, а что это была игра — он не сомневался. Он не хотел ни к чему привязываться во Владии. Но Антуза — из другого мира. Он явно искал себе оправдания. Потом стиснул зубы и попытался догнать девушку. Силуэт ее сливался с небом, которое опускалось все ниже, вытесняло холм, землю. Вдруг он потерял ее из виду. Потом обнаружил: она лежала на влажной, прибитой изморозью траве и смотрела на него полузакрытыми глазами. Стало совсем светло. Перед ним расстилалось волнистое желто-красное море, бесплодные холмы, пустыня — и все это окружало Владию. «Видишь аэродром? Можно его узнать по этим рытвинам?» Его покоробило слово «рытвины», но именно оно подходило больше всего. Поверхность была изрыта овальными ямами, поросшими бурьяном с твердыми стеблями и какими-то диковинными растениями. Чудилось, будто все, что не вместилось во Владии, нашло прибежище на этой дикой глине.
Вдруг резко потеплело. Поднялся ветер. И дул все сильнее.
«Ты знаешь, почему здесь дует ветер?»
«Здорово! Мог бы спросить и про другое!» — в голосе ее слышалась издевка. Викол Антим чувствовал: она знает, почему он спросил. Но ей нравилось развлекаться, забавляла его неловкость, как было и там, в ночном саду. Он покраснел, снова переживая те стыдные минуты, когда он дрожал от холода, стуча зубами, не владея мускулами. Неожиданно для себя он встал на колени подле девушки и какой-то миг был убежден, что она хочет этого. Потом просунул руки между ее плечами и землей. И удивился: под ней шелестела сухая трава, а все вокруг источало влагу. Антуза серьезно, не мигая, смотрела на него. И он услышал: «Учитель, учитель…» Потом — молчание и одинокость их там, на плато, заполоненном травами. И только свист воздуха был более явен, чем их одиночество. Его охватила нежность… Какие странные люди, какие они одинокие! Но ведь она — реальная, она, а не другая. Он чувствовал ее теплую шею, подбородок. Наклонился над ней, но она сказала снова: «Учитель, учитель…» — и он удивленно посмотрел на нее расширенными зрачками, не понимая чего-то в ней. Раньше это не тревожило его, а сейчас он был в тупике.
«Что, Антуза?» — «Ты все время — как на уроке. И сейчас — будто ведешь урок. Говорил, чтобы не думала о тебе, из жалости говорил, чтобы не страдала, а сам что делаешь, а? учитель!» Викол Антим так и застыл, наклонившись над ней. Глядя на девушку, он решительно ничего не понимал. Ведь она привела его сюда, наверх, сама легла на траву
