Не плачь, ястреб - Евгений Адамович Суворов
– Хоть бы и другое. Будешь же ты где-нибудь работать, так почему бы не там, где привыкли, где тебя знают.
– Я ведь еще из дому ушел. Что же мне теперь – вернуться?
– Когда ушел?
– Сегодня.
– Вернись, как будто ничего не было.
– Я что ж, ни с того ни с сего из дому ушел, работу бросил? Затмение нашло, что ли?
– Бывает и затмение.
– Очень интересно. Может, на меня просветление нашло?
– Что же это за просветление, если тебе от него вред. Да и не только тебе – всем.
Евгений Ильич долго молчал, покачиваясь над столом, смотрел на Сивцова.
– Евгений Ильич, лицо у тебя побледнело.
– Знаю…
– Да нет, вот сейчас изменилось. Ты не болен?
– Нет.
– А сердце?
– Работает как часы.
Евгений Ильич, не глядя, почувствовал, как у него подрагивают пальцы, и чтобы этого не увидел Сивцов, положил руки на колени и холодно, как о чем-то постороннем, подумал: «У меня руки никогда не дрожали…».
– Евгений Ильич, спать. Третий час.
– Спи, если хочешь. Я и днем высплюсь, я теперь человек свободный.
– Ложись-ка, Евгений Ильич. А завтра возвращайся домой.
– Ты считаешь, мне нужно вернуться?
– Конечно.
– Так будет лучше?
– Ну а тебе-то самому что кажется?
– Мне как будто бы все равно…
– Да что у тебя случилось дома? Поругались?
– Вроде бы нет. Так, пустяки.
– Ну и возвращайся! Спать будешь?
– Я посижу, Сивцов, в чем тут дело: ты мне добра хочешь, а я тебя все-таки не люблю. Ведь ты мне на самое сердце наступаешь…
– Евгений Ильич, ну что ты… как ребенок, ей-богу. Мы станем друзьями, вот увидишь!
– Никогда, – тихо проговорил Евгений Ильич и дальше заговорил громко, бледнея все больше: – Это ты убил мою мечту. Не в полном смысле ты, но такие, как ты.
– Евгений Ильич, не хочу я с тобой скандалить, да и время позднее. Утром ты захочешь, чтобы этого разговора не было, сам будешь утверждать, что нам приснилось обоим. Да это ты лучше меня знаешь. Я вижу, хорошая жизнь тебе надоела.
– Значит, я хотел бежать от хорошей жизни?
– Вполне возможно.
– Во всей этой истории я выгляжу очень смешным?
– Нет, не очень. И я мог попасть в похожую историю.
– Интересно, как бы ты себя повел.
– Может быть, так же.
– Как я, что ли?
– Ну, с некоторой разницей.
– С какой?
– Пока не знаю.
– Почему обо мне наперед знаешь?
– Ты лучше меня.
– И потому – хуже? Сивцов, почему ты так спокоен? Можно подумать, что тебе трижды нагадала цыганка, ты ей поверил, и теперь ничто и никогда не может тебя поколебать. Хорошая тебе попалась цыганка…
– Понимаешь, Евгений Ильич… ты этажом выше, тебе и покуражиться можно… Но дело тут не только во мне или в тебе – каждый, какой бы он пост ни занимал, пусть даже самый маленький, должен все делать с полной ответственностью. У меня, может, тоже бывает плохое настроение, но я не хочу показывать его другим.
Сивцов говорил, Евгений Ильич слушал, разглядывал стены, потолок и предметы в квартире.
– От чего это след на стене, что здесь было? – спросил Евгений Ильич.
– Портрет висел. Какой-то военный… Как я поселился, старуха унесла портрет к себе.
– А до тебя жили здесь квартиранты?
– Жили.
– Почему она сняла портрет, когда ты пришел?
– Мало ли что пришло ей в голову.
– И все-таки совпадение это или нет? Связано тут что-нибудь с тобой? Ты считаешь, не связано?
– Евгений Ильич, я понимаю, о чем ты подумал, а все-таки скажу: ты прав для себя, а я – больше: я – для всех.
– А для тебя кто?
– Все.
– Эти «все» даже не знают о твоем существовании. Ты для них нуль. Ты хочешь быть нулем? – нет, никто не хочет быть нулем, каждый хочет стать богом. Что же тогда получается: боги повелевают богами? Что это, по-твоему, как не война богов?
Сивцов иронически взглянул на Евгения Ильича и, считая, что это уже конец разговора, вяло сказал:
– Богов нет, есть только люди. Я тоже когда-то думал, что я – бог, но очень быстро передумал.
– А-а, значит, и тебе казалось? Только я тоже знаю, что ты не бог, но, признайся, хотел бы затесаться в боги? Потихоньку, без шума. Ничего нет, нет… и вдруг Сивцов – бог! Ты бы меня сжег в секунду!
Сивцов с улыбкой смотрел на Евгения Ильича: мол, говори, говори, я слушаю…
– Ты подлец, Сивцов!
Сивцов отклонился от стола на спинку плетеного кресла и со спины и с боков стал похож на рыцаря, защищенного панцирной сеткой.
– Я не обижаюсь, – ответил он. – Если бы я знал, что ты говоришь серьезно, тогда…
– Все до одного слова серьезно.
– Я не верю.
– Конечно, ты не признаешься. Тебе это не нужно.
– Но ты же знаешь, что я не подлец. – Лицо Сивцова еще улыбалось.
– Я твердо знаю, что ты подлец, нисколько в этом не сомневаюсь. Может, теперь ты обидишься на меня?
– Немного подожду. Мне важно выяснить, где и когда я подлец. Я не отрицаю: могло быть, но только, смотря как понимать. Не всегда подлость – подлость.
– Всегда, – выпалил Евгений Ильич, как школьник, хорошо выучивший урок.
– О не-ет, – многозначительно произнес Сивцов.
– Дело не в конкретном случае – ты, Сивцов, пространный подлец. Тебя поймать почти невозможно. Ты – оборотень! Так вот, я тебя задушу, я расправлюсь с тобой, я буду тебе и судья, и защитник!
С искаженным лицом, хрипя какие-то непонятные слова, Евгений Ильич медленно стал подходить к Сивцову. Тот с изумлением и восторгом смотрел на своего бывшего начальника и не собирался ни бежать, ни как-нибудь защищаться.
«Он меня не боится… Я ему не страшен…»
Евгений Ильич крикнул что-то по-дикарски и закатился истерическим смехом.
– Евгений Ильич, что с вами, остановитесь…
Красный, со слезами на глазах, Евгений Ильич, пошатываясь, сел за стол.
– Я ведь умею искусственно смеяться. В детстве научился… Посмотри, как я буду смеяться!
Сначала смех Евгения Ильича был прерывистый и как будто театральный, но скоро его уже нельзя было отличить от естественного.
– Ну как? – спросил Евгений Ильич. – Нет, похоже на настоящий смех?
– Я бы так не смог.
– Сразу и не сможешь. Этому надо учиться…
Сивцов смотрел на Евгения Ильича с завистью:
– Да вы, Евгений Ильич, прекрасно играете! У вас талант! Я всегда чувствовал в вас что-то такое…
Утром, чтобы не разбудить Евгения Ильича, Сивцов неслышно собирался на работу: осторожно ходил по комнате, старался не наступать на скрипевшие половицы. Так
