Пыжма - Елена Антипова
Ближайший до Нижнего поезд через сорок две минуты. Я был рад времени на передышку. Туалет, кофе с двойным сахаром, розетка с медленным, но невыдуманным электричеством. И люди. Непривычно шумные, пахнущие табаком, скотиной и чебуреками. С детства не ел этой мерзости, но теперь думал с аппетитом о масляных внутри и снаружи пирогах. Взял один и спорол за минуту, вытер пальцы о камуфляжные накладные карманы. В этой вокзальной толпе мне было спокойно. Я растекся по нарочно неудобному сиденью и чуть не задремал.
Телефон ожил, вывалил гору уведомлений. Мать звонила, писала. Последнее сообщение от нее начиналось с «Дима, какого…». Набрал ее, впитал, какой я непутевый сын и что нельзя так с матерью, и «ты где», и «да зачем-почему». Ответил коротко, что скоро приеду и все объясню, хотя понятия не имел, как и что объяснять собрался.
Мама не всегда была такой. Или, может, просто мне не доставалось от ее безбрежной тревоги. Женечка, как громоотвод, принимала все на себя. Она родилась, когда мне было три. Я плохо помню то время, урывками. Вот мама, молодая и тонкая, тянет ко мне сверху руку. Вот отец одним махом закидывает меня на закорки, и я верещу, боясь свалиться. Такими же кусками у меня в голове хранится и первый год, когда с сестренкой все было еще хорошо. Зато со второго года ее и пятого года моей жизни я все отлично помню. Кажется, именно тогда мамы у меня стало меньше.
Она пропала в больницах, в других городах, в отдаленных деревнях у бабок, готовых заговорить любую хворь. Я оставался под присмотром коммунальных соседей, а с первого класса научился следить за собой сам. Я скучал по маме и не сердился на нее, любил и жалел Женечку, которая становилась все слабее, чаще падала и постепенно теряла не только слова, но и звуки. Лицо сестры стало вечно печальным, смотрела она удивленно, будто спрашивая: «Что со мной?» На этот вопрос долго ни у кого не было ответа, а когда он появился в виде синдрома с иностранным именем, легче не стало.
Я надеялся, что мама вернется. Вот приедет из Москвы, вылечит Женю, и все будет как раньше, как в этом нечетком калейдоскопе, где все еще смеялись, отец не пил, а на праздники запекали целую курицу. Но мама вернулась, только когда мне исполнилось пятнадцать, через два года после смерти Женечки. И вот тогда вся ее несвоевременная забота накрыла меня ватным одеялом. Дышать под ним было тяжко, а сбросить боязно: я хорошо помнил, какой там снаружи холод.
Я нажал отбой и оторвал глаза от дисплея, а участковый уже стоял передо мной.
– Здравия желаю, коллега!
Константин, как представила его мне Тамара, улыбался. Я протянул ему руку и встал.
– Думал, вы дома давно. А вы, значит, решили проявить сознательность?
Я показал отпечатанный на чековой ленте билетик до Нижнего. Константин потух:
– Вон что… А я обрадовался. Игорь неплохой был мужик, хоть и пьянь жуткая. И один совсем. Вы до отца так и не дозвонились?
Я спрятал билетик в ладонь. Дозваниваться никому я не пытался и даже матери теперь ничего не сказал о смерти Игоря. Я уставился на вокзальный пол.
– Ну, ничего. Соцработник приедет. Может, с лесопилки кто. В двенадцать вынос.
Я хотел рассказать, как вернулся за иконой и документами, как заплутал и попался Тамаре, но от воспоминаний этих делалось тошно. И непонятно, к чему было то странное охлаждение ко мне этой дикой женщины, когда я рассказал о встрече с Константином. Она, конечно, с ума сошла в своем заточении, но черт его знает…
Константин вскинулся на табло:
– Ладно, я на служебной, бывайте. А хорошо вам моя курточка.
Он киношно отдал под козырек и развернулся в сторону выхода, но не к платформе, а на улицу. Двери тут не автоматические, распашные. За полицейским створка качнулась вперед и снова назад, пока ее не поймал узловатыми пальцами какой-то горбатый дед. За ним снялись со своих мест еще несколько пассажиров. Они протекали через вокзал, от сквозняка этого качались двери. На вершине амплитуды я сам ухватился за алюминиевую ручку и вышел за Константином.
Когда он обернулся на мои торопливые шаги, я еще не успел придумать, как оправдаться. Я и сам себе не смог бы объяснить, отчего билет в руке теперь казался мне бесполезной бумажкой. Но он ничего не спросил, кивнул на пассажирскую дверь выкрашенной в камуфляж «Нивы». Я влез на заднее сиденье. Мотор затарахтел, сработала блокировка замков, и только тогда я нащупал вопрос, который беспокоил меня все это время, с того самого момента, когда я увидел участкового в вокзальном зале ожидания.
Чего он там забыл? Живет при лесопилке, да, едет в район. Но до Баков электричек нет. Есть автобусы, автостанция под боком. Но он же на служебной.
Полицейский, кажется, почувствовал мое волнение или просто утомился молчать:
– Егерская, потому и камуфляжная. Перекрашивать кто же будет? Хорошо хоть такую выделили. Десять лет уже машинке, некапризная.
Константин улыбался. С моего места он казался удачливым охотником, подбившим зайца. Я видел лицо его вполоборота, штанину и на поясе жесткую кожаную кобуру. Я похлопал себя по карманам и понял, что мобильный мой так и остался висеть на зарядном шнуре в здании вокзала. Резко, как при входе в ночной плацкарт, я почувствовал густой запах пота. Я не сразу сообразил, что это от меня так пасет. Константин повернул ручку магнитолы, радио «Шансон». Мы выехали из поселка и, кажется, в самом деле катили в сторону Баков. Я никогда не бывал там, но примерно представлял местность. Я приподнялся, чтобы получше разглядеть указатель: Кологривка.
– Как же вышло, что вы вчера не уехали? Собирались вроде.
Я что-то проблеял про дождь, про то, что пошел уже на станцию, да вернулся. Константин кивал участливо.
– Да, поливало вчера знатно, и холодно было. А вы не топили. Не замерзли ночью?
Я вспомнил горячую Тамарину спину, печь и спирт. Нива подпрыгивала на кочках. С каждым воспоминанием и прыжком все сильнее тошнило. Можно было соврать, но я ответил, что ночевал не у себя, то есть не в Пыжме. Константин присвистнул, но допрос окончил.
Если мы и правда едем в Баки на похороны Игоря, оттуда, не дожидаясь уже больше ничего, нужно уезжать
