Река без берегов. Эпилог - Ханс Хенни Янн
Прожил он дома несколько дней, и захотелось матери, чтобы он пошел во дворец и показался королю, какой он стал. «Нет, — сказал отец, — не надо ему туда ходить, если он пойдет, кончится наша радость». Но мать просила и приставала до тех пор, пока он не отравился во дворец.
Пришел он туда, и все увидали, что он красивей и нарядней своего приемного отца. Тому это не очень понравилось, вот он и говорит:
— Что ж, ты мою королеву видел, а я твоей не видал. Не верю я, что она у тебя такая же прекрасная, как моя.
— Ах, если бы она была сейчас здесь, ты бы поглядел, — сказал рыбацкий сын. Не успел он это вымолвить, как она уже была рядом.
Только была она очень печальна и сказала ему:
— Зачем же ты не одержал свое обещание и не послушался отца? Теперь мне надо скорее домой, а ты уже исполнил два своих желания.
Потом она привязала к его волосам колечко, на котором было высечено ее имя, и исчезла. Опечалился молодой король и только о том и думал, как бы ему вернуться к своей королеве. «Попробую, может быть, кто-нибудь скажет мне, как добраться до Белого Острова», — решил он и отправился в путь. (И так далее; потом он, после многих приключений, находит свою принцессу и соединяется с ней. — Г. Б.).
Здесь рыбацкий сын выступает как посредник между миром людей и таинственным Белым Островом (как спаситель принцесс), от рождения для такой посреднической роли предназначенный. И у него есть приемный отец, благородный король, — как, например, в трилогии Янна у Эгиля Бона, происходящего из очень неприятного семейства, появляется в какой-то момент приемный отец, Хавьер Фалтин.
В немецкой Википедии по поводу сказки братьев Гримм написано (De drei schwatten Prinzessinnen): «Образ заколдованного замка с плененными или подвергнутыми колдовскому проклятию благородными женщинами возникает во многих средневековых эпосах (см. «Парсифаль» Ворльфрама фон Эшенбаха), и его часто относят к кельтскому кругу сказаний. Он может отсылать к кельтским представлениям о потустороннем мире».
Но вернемся к Кебаду Кении, который после смерти обрел способность превращаться в кентавра или гиппокентавра (человеко-коня).
В 1928 году Янн написал — по случаю гамбургского карнавала — эссе «Семейство гиппокампов. Краткое руководство по их распознаванию, заново переработанное на основе старых источников»: «…разъяснение о роде гиппокампов, и по сей день порой населяющих наши сны» (русский перевод: Янн, Реки без берегов I, с. 327–332).
Согласно этому эссе, кентавр — одна из многих разновидностей гиппокампов. Гиппокамп, в греческой мифологии, — вообщелго, «морская лошадь с рыбьим хвостом» [см. илл. 13: изображение гиппокампа из «Истории монстров» Улиссе Альдрованди (1642)]; но здесь, как следует из текста, — любое гибридное существо.
Однако в современных европейских языках у слова «гиппокамп» есть и еще одно не менее важное значение (я приведу о нем сведения самого общего характера, из русской Википедии; курсив мой. — Т. Б.):
Гиппокамп (от др. — греч. Ιπποκαμπος — морской конек) [см. илл. 14: гиппокамп на анатомической схеме мозга] — часть лимбической системы головного мозга (обонятельного мозга). Участвует в механизмах формирования эмоций, консолидации памяти (то есть перехода кратковременной памяти в долговременную), пространственной памяти, которая позволяет навигацию.
Гиппокамп принадлежит к одной из наиболее старых систем мозга — лимбической, чем обусловливается его значительная многофункциональность. Предположительно гиппокамп выделяет и удерживает в потоке внешних стимулов важную информацию, выполняя функцию кратковременной памяти и функцию последующего ее перевода в долговременную. Большинство исследователей согласны с тем, что гиппокамп связан с памятью, но механизм его работы еще не ясен. Существует теория «памяти двух состояний» о том, что гиппокамп удерживает информацию в бодрствовании и переводит ее в кору больших полушарий во время сна. Еще одной функцией гиппокампа является запоминание и кодирование окружающего пространства (пространственная память)… <…>
Лимбическая система (от лат. limbus — граница, край) — совокупность ряда структур головного мозга, расположенных на обеих сторонах таламуса, непосредственно под конечным мозгом. Окутывает верхнюю часть ствола головного мозга, будто поясом, и образует его край (лимб).
Не могли Янн иметь в виду, что барышник, контрабандист, конокрад, разбойник (или кем бы он ни был) Кебад Кения, осуществляющий свою деятельность где-то на границе «между внешней и внутренней тьмой», есть не что иное, как часть нашего мозга[29] (олицетворение памяти, может быть, или слуга памяти)? Или, скажем так, — образ давно умершего человека (реального человека, или поэта, или персонажа художественного произведения), живущий в нашем сознании?
Как бы то ни было, мысль о его существовании на границе, или на краю, для Янна, видимо, важна. «На краю познания» (Am Rande der Erkenntnis) — так называется последняя сохранившаяся глава непрерывного текста «Эпилога» (дальше следуют лишь разрозненные фрагменты).
Вообще мне кажется очень вероятным, что чернота, люди с черными телами и черными лицами… — все это в произведениях Янна относится к сфере сновидений или грез. Так, например, одно высказывание — о себе — композитора Густава Аниаса Хорна явно перекликается с тем, что мы знаем о Кебаде Кении (Янн, Река без берегов II, с. 86–87):
Лет двадцать назад я начал просчитывать музыку — так я это иногда называю. Правда, время от времени я чувствую крылья гения, и царство, куда я вступаю, наполнено бархатной чернотой, так что я забываю всю зелень и свет и только прислушиваюсь. — Но я не осмеливаюсь — да и не хочу — поверить в то, что это ангел во мне шевелит крылами, что это моя поэзия и мое мышление — моя собственность.
В конечном счете мне принадлежит лишь хрупко-недостижимое — мука пребывания на границе.
Напомню конец процитированного выше рассказа о Кебаде Кении:
Снова та сладострастная боль: здесь пребывать, между мраком и другим мраком. Реальное убегало от него, как вода от масляного пятна; но все же он оставался здесь. Пришло утро. Приходили потом другие дни. Приходили ночи. Он видел, как умножаются его соседи. Умножились тысячекратно. Они теснились, сталкивались друг с другом. Кебад Кения, вновь обретший сладкую плоть, смеялся над ними. По ночам он крал у них лошадей, чтобы опять и опять принимать в собственность свою землю, чтобы творить свой грех.
Те же
