Пыжма - Елена Антипова
Я разглядывал фото по запросу «русская хтонь». Разрушенные храмы, сбитые купола и колокола, женщины в мрачных нарядах, мертвые деревни. И вместе с неуютом, с боязнью прикоснуться ко всей этой жути я чувствовал, что мне это нравится. За руинами я чувствовал память и историю, красоту и загадку. Непривычную моему городскому глазу экзотику. Было немного совестно такого моего взгляда «сверху» на условно свое, как на чужое, заграничное. И давно ли прозаичная клюква удивляет меня сильнее импортной жвачки? С другой стороны, как не удивляться, если толком не знаешь?
Еще я решил попробовать узнать о ящере. Не сильно надеялся найти что-то стоящее, даже покраснел от стыда за свое больное любопытство, будто кто-то мог видеть меня теперь. Но по запросу «большой ящер Ветлуга» поисковик выдал не только статьи, но даже изображения чудного, немного забавного видом наивной своей морды, зверя. Ветлугазавр. Назывался он и выглядел так, будто его выдумал увлеченный палеонтологией мальчишка, но, согласно источникам, ящер такой и в самом деле существовал, но очень давно, задолго до появления людей и Пыжмы. Как же тогда я мог встретить его в лесу? Захотелось набраться смелости и спросить о нем кого-нибудь еще. Константина? Тамару? Но тогда я еще сомневался, должен ли возвращаться в брошенный пыжменский дом. Все решило кошмарное происшествие, окончательно развязавшее мне руки.
В начале апреля, дождавшись первой листвы, мама заболела ковидом. Я ходил за ней, пока сам не свалился с температурой. Скорая забрала маму в больницу, и больше мне уже никогда не пришлось увидеть ее. В жару я ворочался на оставленной ею кровати в нашей общажной комнате. Казалось, мне семь или девять, я лежу и жду, когда мама подойдет, принесет воды и порошок, подтянет повыше одеяло. И она приходила, стояла рядом с полной кружкой холодной воды, я разжимал пересохшие губы, тянулся к ней, но не мог подняться. А наутро просыпался, оправлялся, хлебал жадно остывший чай и звонил в приемный покой инфекционной больницы. Мне отвечали спокойно и равнодушно: «Состояние стабильно тяжелое». Я нажимал «отбой», ложился в просоленную моим потом постель и снова видел маму.
Когда я поправился и смог наконец поесть, они уже сами позвонили мне, выразить формальные соболезнования. А я так устал от тяжелых снов, что не смог поверить этой новой реальности. Посидел немного, спустив на пол голые ступни, набрал приемный покой, дежурно задал свой обычный вопрос о состоянии матери и снова услышал соболезнования. И все равно даже тогда я не смог заплакать. Меня словно высушило многодневным жаром, жаждой, которую ничем было не утолить, болью и бредом нездорового разума.
Но смерть не отменить. У меня появилось много новых неприятных обязанностей. Оказывается, кроме медицинского свидетельства о смерти нужно еще и гербовое, а кроме погребения покойному требуются еще одежда, грим, транспорт, отпевание, кремация, земля или место в колумбарии и поминальная трапеза, на которую нужно суметь всех позвать. Вот тогда я в первый раз за последние несколько лет сам позвонил отцу.
Я считал гудки, не надеясь, что он ответит. Но он взял трубку на седьмом. Новость о смерти матери, кажется, очень его удивила. Она была моложе его почти на шесть лет. Я очень давно, наверное, с детства, ни о чем его не просил. Но он медлил, молчал в трубку, сам не предлагал приехать, и мне пришлось выговорить, что он нужен мне здесь.
– Да-да, конечно. Сегодня вечером будет вертолет, а там… Думаю, послезавтра рано утром. Карта к номеру привязана?
Он обещал быть на связи и перевел мне денег на похороны. Почти столько, сколько с меня попросили ритуальщики. Утром за день до похорон он позвонил уточнить номер квартиры и спросил, пью ли я водку. Этот его вопрос будто перечеркнул все его участие в моей жизни в эти катастрофические два дня. Когда он появился на пороге моей съемной квартиры, я даже не подал ему руки. Хорошо, что сосед мой уехал к себе на родину в Арзамас, а то стыда не оберешься с таким гостем, как мой отец. Мы молчали в кухне, он навалил себе в чай четыре ложки сахара, и я почувствовал, как раздуваются мои ноздри. Наверное, так же он раздражал мать, когда отрезал от колбасы круги толщиной с два пальца или намазывал масло на хлеб жирным слоем. Не было жалко сахара или масла. Бесила это его спокойная уверенность в том, что он здесь хозяин, ему все можно, и не так важно при этом, останется ли другим.
– Работаешь?
Я отвечал так же скупо.
– В рекламе – это в телике, что ль?
Он громко отхлебывал из материной любимой кружки. Я холодно объяснял, что сейчас рекламы больше в интернете.
– В тиктоках в этих ваших?
Я ответил, что не только, и спросил, надолго ли он.
– Не-е, завтра все уделаем, просплюсь – и в Москву, оттуда на ближайшем домой. Любашка мелкая опять с соплями, в сад не ходит. Мамку дома терроризирует. Ты знаешь, какая она? Артистка! Погодь…
Он показал мне видео, на котором девочка-трехлетка неразборчиво читает стихи, потом еще одно, и еще потом с горкой, с танцами, в куче игрушек.
– Вон, видал, у ней сколько добра! У вас-то столько не было. Скажи, на Женьку нашу похожа?
Я встал из-за стола, подошел к раковине, включил воду и долго простоял к нему спиной, перетирая одни и те же ложки. Потом он спросил, может ли поспать на моем диване, я кивнул.
– А, это… Ты водки взял уже? В смысле на что? На поминки.
Я удивительно легко для себя поверил, что так и надо, сходил в «Магнит» за «Стандартом». Народу набралось немного. Мы с отцом, две материны коллеги, соседи по общажному этажу. Я взял три бутылки. Отец посмеялся:
– Это ты нам с тобой на двоих взял, что ли?
С моего приключения в Сиянии я только в Новый год выпил два бокала шампанского и точно не хотел водки. Отец же не хотел слушать. Сам спустился в магазин, вернулся через час еще с пятью бутылками и, как мне показалось, навеселе. Я замер перед монитором, изображая, что
